Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Между Оккоцу Ютой и Учихой Обито не так уж много общего, если поставить их рядом. Это стало Сатору понятно с первого взгляда — когда Юта вернулся из-за границы. Хоть у Годжо и прекрасная память, в глубине души он, возможно, надеялся, что лицо Юты изменится сильнее. Из мальчишеского станет… чем-то большим. Чем-то, что ближе к Учихе Обито. Но это была проигрышная ставка с самого начала. Нельзя ожидать, что ребёнок станет похож на проклятие всего за несколько лет. Нельзя требовать, чтобы восход солнца, несущий надежду на «завтра», вдруг обратился в закат, оплакивающий судьбу вчерашнего дня. Это было обречено с самого начала — надеяться, что Юта хоть чем-то будет напоминать своего предка. Юта — маг особого ранга. Это факт. Он силён. Он — будущее мира дзюдзюцу. В его жилах течёт кровь одного из величайших магов в истории. Даже будучи ребёнком, ничего не знающим о дзюдзюцу, он сумел создать проклятие особого ранга. С того самого момента, как он проклял Рику, его шансы на обычную жизнь сгорели дотла. Он стал ребёнком, которому уготовано нечто большее. Что-то великое, возможно, не доброе, но — большое. С того самого мгновения, как он превратил Рику в проклятие особого ранга… пути назад не было. Мир дзюдзюцу не отпускает. И Юта стал великим. Стал именем, которое произносят рядом с именем Сатору. (Хотя не совсем рядом, ведь он — Годжо Сатору, а боги не стоят вровень с людьми.) Юта несёт эту ношу достойно. Для такого юного возраста он справляется лучше, чем большинство его ровесников, без сомнения. Но он всё ещё молод. В его лице — остатки детской округлости, а в его поведении — неуверенность неопытности, прорывающаяся сквозь внешнее самообладание. И это вполне нормально — ведь рядом есть Сатору, чтобы вести его через ловушки и пропасти, расставленные впереди. Сравнивать Оккоцу Юту и Учиху Обито — всё равно что сопоставлять восходящую звезду и ту, что уже рухнула и стала чёрной дырой. Вот в чём разница. Это даже не небо и земля. Потому что небо и земля никогда не встретятся. А вот звезда может однажды стать чёрной дырой. Когда-нибудь. В далёком будущем. И… скорее всего, это всего лишь вопрос времени. Времени, которого у Оккоцу Юты, откровенно говоря, не будет. Несколько лет в другой части мира — этого недостаточно, чтобы сформировать Юту по образу его предка. Это лишь миг. Правда. Но что значат эти мгновения для Учихи Обито? Лишь моргание? Зевок? Шёпот на ветру? Учиха Обито дремал веками. Безумие, что гнездится в нём, куда глубже всего, что Юта пережил с Рикой — и, вероятно, глубже любого проклятия, с которым ему предстоит столкнуться. Чудовище, притаившееся в бездне, угрожает проглотить весь мир, если его не держать под замками и печатями. Это века и века накопления, затаённого дыхания — всё ради того единственного костяшки домино, что опрокинет остальное и обрушит реальность. (Это века и века ожидания одного человека. Почти как в «Спящей красавице». Только вот красавица — и есть чудовище. Принц давно мёртв, а тот, кто разбудил её, на самом деле и красивей, и лучше прежнего принца, но — это уже неважно.) Оккоцу Юте — семнадцать. И становится немного смешно, когда задумываешься: Сатору правда ожидал, что Юта будет хоть как-то походить на своего мёртвого предка? Кроме, разве что, беглого взгляда. Их волосы даже не одного цвета. Но, возможно, главное — в лицах. В том, как они дышат и мигают, в том, что Юта — человек, а Учиха Обито только притворяется им, давно уже не будучи живым. Это даже не совсем их третья встреча, но Сатору верит: трижды — уже закономерность. И он не знает, что думать о том, что Учиха Обито до сих пор не может дышать и моргать, как обычный человек, несмотря на его отчаянное нежелание быть проклятием. Словно он балансирует на краю, покачиваясь между человеком и проклятием, оставаясь где-то в этом смутном, размытом «между». Это… сбивает с толку. Но сегодня происходит кое-что странное. Если раньше Учиха Обито был как гладкая, спокойная поверхность озера, под которой шевелится чья-то изломанная, извращённая энергия проклятия, говорящая о другом… То сегодня? Сегодня кажется, будто цепи, сдерживающие чудовище под маской человека, начинают скрипеть под напряжением. Они ещё не рвутся — ещё нет, — но это проклятие обещает расплату. Сатору пока не чувствует её, но по этому глухому, хриплому рыку ясно: это нечто жадное, прожорливое, оно хочет хватать, ломать и пожирать весь мир без остатка. Но пока — это только зародыш. Как яйцо, ждущее, когда же Учиха Обито окончательно прыгнет с края и станет больше проклятием, чем человеком. То, что он дожил до этого момента, — уже чудо. Но никто не знает, когда оно закончится. Настанет день, и Учиха Обито взглянет на мир с голодом, который поглотит его до дна. Настанет день, и цепей больше не останется, не будет преграды между человеком и зверем. Конец этой печальной истории уже не кажется таким далёким. Юта что-то говорит — и глаза Учихи Обито наливаются кроваво-красным, красным, красным — и… Мир словно заикается, сбивается с ритма, но это не совсем правильное описание. Он не останавливается — вдалеке по-прежнему хлопают крылья мотылька, бродят по улицам подвыпившие клерки, и мегаполис живёт своей жизнью за завесой. Правильнее будет сказать — мир смещается. Почти незаметно. Будто то, что удерживало Обито, соскальзывает с его пальцев, и узлы на цепях немного, совсем чуть-чуть расплетаются. Это мгновение — но о, какое мгновение. Из глубин Учихи Обито на Сатору смотрит монстр. Единственный глаз, вынырнувший из клубящейся, болезненной энергии проклятия. Она стала резче, тяжелее, и Сатору на миг хочется вмешаться — он уже напрягается, готовясь действовать, — когда этот глаз поворачивается к нему. Прямо. Он выгибается, словно полумесяц. И… улыбается. Улыбается, как бы дразня. На долю секунды — прежде чем вновь исчезнуть в оковах. За задвижками, под замками. Пропасть — теперь лишь шёпот, лишь дыхание ветра, когда Учиха Обито берёт себя в руки, и монстр снова зевает, скрываясь внутри. Но, о… В тот миг… Он увидел Сатору. Он узнал его — так кажется Годжо. Проклятия узнают его с первого взгляда — это не новость. Но этот взгляд… он был другим. Личным. Таким, какими обычно не бывают взгляды проклятий. Проходит мгновение. Потом другое. Учиха Обито наконец смотрит на Юту — и гладь озера трескается. Он смотрит на Юту, будто тот — нечто великое и ужасное одновременно. Будто обещание, что не сбылось. Будто призрак, который всё ещё не может уйти. Он смотрит на Юту, и в этом взгляде — будто жемчуг в руках… который тут же оборачивается горечью. Он смотрит на него, и его губы шевелятся — Сатору не слышит слов, но чувствует их тяжесть. А потом мир изгибается, искажается, и затягивает Учиху Обито в себя — проклятие исчезает. Это похоже на «Синий» Сатору. Приём, созданный для разрушения: чтобы стягивать пространство в точку, в пустоту, чтобы втягивать в неё проклятия. Но, ах, Обито превратил её в другое. Не только оружие. Он превратил её в способ перемещения. Чтобы исчезнуть — не оставив и следа. Чтобы сложиться в самого себя. Он не может управлять миром, но знает себя настолько хорошо, что способен вложить в тело саму идею бесконечности — и создать нечто новое. Ужасное. Потому что даже Сатору не может понять, куда он ушёл. Не может найти ни зацепки, ни остатка. Учиха Обито, должно быть, был пугающе талантлив. Сатору почти видит — человека, каким он был. С усмешкой, чуточку язвительной, но обаятельной. С дыханием, которое было настоящим. С тёплым телом. С кровью одного из сильнейших кланов в венах. С товарищами, которые были лучшими из лучших. С честью быть сосудом. С талантом, который был почти чудовищен. История Учихи Обито должна была быть светлой. Такой, которую рассказываешь — и улыбаешься. Которая вдохновляет, даже если она кажется чуть-чуть слишком идеальной. Но, может быть, именно потому, что у него был такой сильный старт — такая идеальная жизнь, — что-то должно было сломаться. Что-то должно было компенсировать. И конец его жизни стал трагедией. Заброшенной, сгнившей в мелкой могиле. Мир, думает Сатору, у мира довольно странное чувство баланса.

***

Сатору не знал, чего ожидать от встречи Юты с проклятием. Сатору прекрасно понимал: Учиха Обито — существо скрытное. Вытащить из него хоть какие-то ответы — тяжелее, чем выжать кровь из камня. Потому что говорить Учиха Обито умеет, и даже с удовольствием, но вот что он говорит — это уже совсем другой вопрос. Ответы он давал, да. Но эти ответы? В лучшем случае — сплошные недомолвки, в худшем — откровенная ложь. Самая большая сложность в общении с Учихой Обито в том, что он не выдает ничего настоящего. Он умеет лгать лучше многих. Искуснее большинства. Разве что ты — Годжо Сатору, конечно. Но суть тут не в этом. Учиха Обито не из тех, кто говорит правду без борьбы. А когда и говорит, то истину приходится вытаскивать по крупицам, отслеживая мельчайшие движения, тени эмоций, ускользающую мимику — всё, что возможно заметить только лично, только глазами Сатору. А сегодня Сатору не может быть рядом. Он знает: любая попытка вытянуть ответ — будет пресечена моментально. Это просто факт. О прошлом, о давно исчезнувшей семье — не говорят в присутствии чужака, пусть даже тот носит лицо твоего мёртвого друга. И никто не станет рисковать, позволяя утечь чему-то важному, когда прекрасно понимает, на что способен этот чужак, что он может сделать с этой информацией. Так что, по правде говоря, Сатору не особо-то и рассчитывал на успех этой встречи. Хотя нет — некоторые выгоды он всё же ожидал. Ведь эта встреча хотя бы познакомит проклятие с Ютой. А значит — со временем, возможно, оно станет менее настороженным. Потому что Учиха Обито — именно из таких, сентиментальных. По тому, как он искал Юдзи, по тому, как смотрит на Сатору — нетрудно догадаться: он цепляется за своё прошлое. Кто бы это ни был — человек, что когда-то жил, или же лишь осколок его, нечто, отчаянно хватающееся за остатки человечности — это цепляние есть. И Сатору не настолько благороден, чтобы игнорировать столь очевидную слабость. Подло ли это? Возможно. Но разве Годжо Сатору когда-либо был праведником? Наверное, нет. Он родился не для этого. Его предназначение — уничтожать проклятия. Любой ценой. Можно считать это моральной слабостью, но морали в мире дзюдзюцу не так уж много, а собственный моральный кодекс Сатору, пожалуй, ещё довольно мягок по сравнению с его товарищами. А ведь его товарищи, между прочим, совершали массовые убийства. Нехитро выглядеть моральнее на таком фоне. Ах да. Сатору ведь говорил, что не ожидал многого, да? Так вот — он недооценил влияние новоявленного члена семьи на Учиху Обито. И переоценил контроль самого Обито над собой. Впрочем, это объяснимо. Всё-таки — встретиться лицом к лицу с тем, кого ты считал давно погибшим… Это всегда удар. Особенно если ты был уверен, что вся твоя семья уничтожена в одну кровавую ночь. Наверное, это был непростой выбор — стоять перед кем-то, кого считал давно исчезнувшим, и решать: рассказать ли всю грязную правду… или позволить ей кануть в Лету. Пока однажды и сам уже не сможешь вспомнить. Сатору поставил на низкорисковую ставку — и сорвал джекпот. Он получил то, что хотел. Он выиграл. Он получил нечто, способное перевернуть весь мир дзюдзюцу с ног на голову — если только сможет… Он должен быть доволен. Часть его и правда так себя чувствует. Но другая часть… Чувствует только горечь. Сатору думает об Учихе Обито.

***

Кэнто уже и не помнит, когда именно его уютная квартира превратилась в игровую площадку Годжо Сатору для его изменнических и безумных заговоров. Но факт остаётся фактом: похоже, решение за него уже приняли. Годжо небрежно скидывает обувь, а его ученик — Оккоцу, с которым Кэнто, если быть честным, не так уж и хорошо знаком — аккуратно ставит туфли рядом и тихо бормочет: — Извините за беспокойство. Кэнто тут же проникается симпатией к Оккоцу. Он бросает взгляд на мальчика, который пытается прибрать за Годжо Сатору, и сразу чувствует в нём родственную душу. Конечно, это всего лишь предположение, но вообще таких людей чувствуешь сразу. Людей, которые тоже убирают за Годжо Сатору и последствиями его существования. Например, товарищество между Кэнто и Идзити, редкие разговоры с Утахимэ при возможности, и те взгляды, которыми обмениваются Кэнто и Яга — «опять он?», каждый раз, когда от другой филии доходит весть о том, какой хаос на этот раз устроил Годжо Сатору. Это такая вещь, которую начинаешь распознавать инстинктивно, если у тебя достаточно опыта. И прямо сейчас? Кэнто чувствует сразу две вещи: во-первых, Годжо Сатору снова вот-вот разрушит его мир. А во-вторых — Оккоцу стал ему товарищем по несчастью. Кэнто хочет похлопать Оккоцу по плечу — в знак сочувствия к той жизни, что ждёт его впереди. Потому что быть соратником Годжо Сатору — это одно, а быть его учеником?.. Гораздо больше головной боли. Достаточно взглянуть, как мальчишка обучен. Уже убирает за Годжо по привычке и держит десерты в руках так, будто это у него на подкорке. У Кэнто нет сомнений — Оккоцу, скорее всего, уже наизусть знает топ-10 любимых десертов Годжо Сатору и магазины, где их можно достать, — просто по причине постоянного контакта. Кэнто сочувствует ему. Момент, когда ты осознаёшь, что помнишь любимые что угодно Годжо Сатору — это момент, когда ты понимаешь: жизнь пошла не туда, и уже ничего с этим не поделать. Судьба Оккоцу — мрачная. И Кэнто сомневается, что ему будут платить достаточно, чтобы это компенсировать. — Не могу поверить, что ты до сих пор не спишь, Нанамин, — язвит Сатору, походя направляя Оккоцу положить десерты на стол. Всё делается почти автоматически, и Оккоцу даже подаёт любимый десерт самому Сатору. В ответ — поднятый вверх большой палец. Высшая форма благодарности. — Я спал. Полчаса назад, — отвечает Кэнто. В голосе нет ни злобы, ни раздражения, но Кэнто будет врать, если скажет, что не скорбит по своему Годжо-Сатору-лишённому вечеру. Вечер был неплохой, надо сказать. Ритуалы выполнены — и без Годжо Сатору. Лёг спать пораньше — и без СМС от Годжо, способной перевернуть жизнь. И вот тебя будит сообщение, в котором нет ничего, кроме: Извини, я через пять минут у тебя. Это не оставляет времени ни на подготовку, ни на спасение. Годжо, конечно же, явился через пятнадцать. Что Кэнто воспринимает как личное оскорбление. Да, похоже, качество сна Кэнто напрямую зависит от Годжо Сатору — а точнее, от его отсутствия. И это отрезвляющее осознание. Хочется включить функцию «Не беспокоить» в телефоне навсегда. Если бы только Годжо не писал по настоящим поводам иногда… — Простите, Нанами-сан, — извиняется Оккоцу, даже слегка кланяется, и Кэнто только диву даётся — как же этот мальчик может быть учеником именно Годжо Сатору? Если подумать, большинство учеников Годжо довольно вежливые и приятные ребята. За исключением Юдзи, но тот настолько добрый, что это с лихвой компенсирует недостаток формальности. Может, это из-за того, что они годами убирают за своим учителем? Возможно. Фушигуро Мегуми, например, был далёк от вежливости с большинством. Маленький дьявол, судя по предвзятым рассказам самого Годжо. А теперь — вполне приличный молодой человек. Правда, с таким выражением лица, будто он вызывает на бой любого старшего. Но Кэнто списывает это на «великолепные» педагогические методы Годжо. Даже Кугисаки — и та временами весьма вежлива. По крайней мере, с теми, кто постарше. По отчётам, она немного взрывная, конечно. Но это не порок. Да и на фоне своего сэнсэя и команды — она выглядит почти нормальной. Кэнто бы сказал, что она вырастет в кого-то вроде него или Шоко — «нормального» посреди безумия. И если уж Кэнто врёт себе, что не думает об этом — это потому, что не хочет думать о теориях заговора Годжо Сатору, да ещё и среди ночи, когда, вообще-то, он должен был спать. А не говорить с Годжо Сатору. А сам упомянутый — в данный момент стоит и раздаёт указания Оккоцу, чтобы тот аккуратно разложил каждый десерт по отдельной тарелке с использованием серебряной посуды Кэнто. Почему Годжо Сатору знает, где Кэнто хранит свою посуду? И не обычную, которую можно было бы спрятать в посудомоечной машине, а именно ту — красивую, с узорами, ту самую дорогую посуду, что подарили ему родители, которую Кэнто достаёт только по особым случаям. Он точно помнит, что спрятал её аккуратно, в каком-то дальнем шкафу. Так как? Этот вопрос приводит Кэнто к весьма неприятному выводу: возможно, Годжо Сатору бывал у него дома достаточное количество раз, чтобы знать об этом. А это, в свою очередь, означает, что они, видимо, проводили вместе время вне работы. И что, возможно, их можно считать… «друзьями». Мысль, от которой Кэнто хочется провалиться сквозь землю, настолько она мучительна. И тут его посещает другая, ещё более тревожная мысль. Если учесть всё это, то Оккоцу наверняка думает, что Кэнто и Годжо близки. Мысль, от которой по телу пробегает дрожь. Ему хочется немедленно заявить — громко и отчётливо — что нет, они не близки. И это вовсе не дружба, а скорее нечто похожее на паразитическую связь: паразит и его носитель. Эта мысль не оставляет Кэнто до самого конца — пока Оккоцу всё расставляет по местам, а Годжо даёт свои краткие, но «насыщенные» указания. Это вроде бы его квартира, но сейчас Кэнто не ощущает её своей. — Уверен, ты весь пылаешь от нетерпения, — вдруг объявляет Годжо, вонзая вилку с пугающей решимостью в кусок торта, как только Оккоцу устраивается на одном из обеденных стульев Кэнто. — Так что я торжественно объявляю: начинается наша замечательная и совершенно незаконная встреча, посвящённая двуличной природе истории! О, Боже. Это всё-таки происходит. И прямо в квартире Кэнто, к тому же. Кэнто внезапно хочется заявить — хоть и вслух никто не услышит, — что он не имеет к этому никакого отношения. И если их поймают, то он совершенно точно не хотел быть хозяином для предательского Годжо Сатору и его вежливого ученика. Оккоцу вежливо аплодирует, будто всё это совершенно нормально. И даже похвально. Кэнто вычёркивает все свои прежние надежды насчёт того, что Оккоцу — нормальный человек. Очевидно, ещё один безумец. Пусть и, надеется Кэнто, не такой предательский безумец, как его учитель. Лучше уж просто немного сломанный парень с проблемами в сфере здравого смысла. — На прошлой встрече… — это не была встреча, Кэнто хотел бы это отметить. Его просто вынудили выслушать. — Мы пришли к выводу, что Учиха Обито — это Рика для моего Юты. И что мой никчёмный, безобразный предок сделал то, чего не должен был делать. Это, мягко говоря, преуменьшение. Но Кэнто согласится на это. — И мы также логически пришли к выводу, что Юта-кун, возможно, является потомком Учихи Обито, потому что, ну, копия, — продолжает Годжо. Оккоцу слегка кланяется и поднимает руку, словно он — не единственный, кто здесь носит имя Юта. — И, может, это звучит сомнительно, но теперь подтверждено! Подтверждено, в смысле… — Да, Учиха Обито сам это подтвердил! — напевает Годжо с тем самым самодовольным тоном, который всегда предвещает беду. Хотя, судя по лицу Оккоцу, встреча прошла вовсе не так гладко, как Годжо пытается представить. Кэнто пытается — очень старается — сопоставить образ проклятия с мальчиком, сидящим перед ним. И не может. Годжо, будто читая его мысли, добавляет: — Ах да, у Учихи Обито, похоже, были чёрные волосы, пока он был жив. Сказано как-то уж слишком небрежно. Словно это не имеет значения. Будто «до» — неважная часть истории проклятия подобного уровня. Словно это не подтверждение того, что Обито окончательно сломался. Что неестественный цвет волос — один из первых признаков чудовища, в которое он превращается. — Жалко, конечно, — говорит Годжо весело. — Теперь у него как у старика. Будто он совсем не думает об этом. Хотя Кэнто не сомневается — думает. И ещё как. Потому что, несмотря на всё, что Кэнто говорит о полной беспечности Годжо Сатору и его тактике «взорви это к чёрту», он не может отрицать, что у Годжо есть стратегическое чутьё. Просто он редко его использует. Обычно потому, что уже достаточно силён, чтобы стратегия была не нужна — достаточно «взорвать к чёрту». Так что единственная причина, по которой Кэнто думает, что Годжо не говорит сейчас о худшем — это Оккоцу Юта. Потомок Учихи Обито. Наверное… Наверное, это своего рода милосердие. Акт сочувствия от Годжо Сатору, которого от него никто не ждёт. (Это вообще такая вещь — Годжо Сатору. Скажи про него что угодно, но трудно отрицать: где-то под всем этим пафосом и высокомерием у него есть сердце. Он играет свою роль для невидимой публики, но трудно не заметить: он так же защищает своих учеников, как и доводит их до предела с лёгкой усмешкой и небрежным жестом. Это редко говорят вслух, потому что большинство видит в Годжо лишь жестокого и бессердечного человека, неспособного на сочувствие, потому что он — Годжо Сатору. Трудно разглядеть его намерения, и чаще всего Кэнто не может пробиться сквозь его постоянную маску. Но он знает — с такой уверенностью, какой не чувствует ни к чему другому — что Годжо Сатору всё же заботится. По-своему. По-извращённому. Он бросает их в море, заставляя либо плыть, либо тонуть. Но при этом — всегда держит под рукой сеть, чтобы вытащить их обратно.) Он — человек-головоломка, сплошное противоречие. Сентиментальность — слово, которое редко применяют к Годжо Сатору. Но… Оккоцу теребит пряди своих волос, будто пытаясь сопоставить цвет с образом той самой проклятой сущности — и, конечно, ничего не выходит. Потому что сложно вообразить, думает Кэнто. Это как пытаться представить себе Годжо Сатору с чёрными волосами. Даже если очень постараться, в сознании всё равно отпечатывается белизна, и неважно, сколько чёрной краски ты на неё ни лей — изображение всё равно получится неестественным. — Это, конечно, всё прекрасно, — начинает Кэнто. — Но это не объясняет, зачем ты пришёл. Кэнто и в лучшие дни не слишком жалует безумные теории Годжо, но предпочёл бы уж услышать всё прямо. — Ты так взволнован тем, что мы с Ютой узнали? — дразнит Годжо. — Ах, Нанамин, не знал, что ты так вовлечён. Кэнто вовсе не вовлечён. Он просто хотел бы, чтобы Годжо перешёл к сути, а не кружил вокруг да около, попутно повышая Кэнто уровень стресса до опасных значений. — Я не вовлечён, — отрицает Кэнто. Но отрицание бессмысленно в присутствии Годжо Сатору: тот с лёгкостью бульдозера игнорирует ответ Кэнто и с невыносимой лёгкостью заявляет: — Я знаю, что вовлечён! Брови Оккоцу взлетают чуть ли не до линии роста волос — он выглядит наполовину смущённым, наполовину виноватым. Кэнто его понимает. Он лишь вздыхает, потому что обычно, когда дело касается подобных разговоров, любое сопротивление перед Годжо Сатору — бессмысленно. — Так вот, если коротко, — говорит Годжо. «Опять начинается», — думает Кэнто. И часть его уже хочет исчезнуть с лица земли, потому что всякий раз, когда Годжо Сатору произносит «если коротко», это значит: «Сейчас я разрушу твой день и, возможно, всю твою жизнь, а ты будешь просто сидеть и слушать, потому что не можешь меня остановить». Кэнто не должен был этого слышать. То, что говорит Годжо — это выше его уровня допуска. Возможно, даже выше уровня допуска самого Годжо Сатору, потому что… — Старейшины приказали устроить резню клана Учиха Обито, — говорит Годжо. — А предки Юты, каким-то чудом, выжили. Вот что Кэнто имел в виду. Когда Годжо говорит «если коротко», это всегда значит: «Приготовься, я собираюсь выбить у тебя почву из-под ног». — Что? — голос Кэнто срывается. Конечно срывается. Попробовал бы кто-то ещё воспринять такие новости спокойно и с достоинством. Оккоцу Юта выглядит почти как приговорённый: на лице у него болезненная гримаса, пальцы сжаты в кулаки и побелели от напряжения, сжав ткань брюк под обычным обеденным столом Кэнто. Это лишь доказывает — Годжо Сатору не шутит. А это, само по себе, ужасающее осознание. — Объясни, — быстро говорит Кэнто, потому что он умеет узнавать серьёзное дело, когда сталкивается с ним. А это? Это выше всех их уровней допуска. Годжо наклоняется чуть ближе к Оккоцу. На губах у него затаённая усмешка, и голова слегка склонена. Если бы Кэнто не знал его лучше, он бы подумал, что тот просто меняет позу. Но это ложь — Кэнто знает, что в этот момент все мифические силы Шести Глаз сосредоточены на Оккоцу. Годжо следит. Молча. С такой сосредоточенностью, какую в нём редко замечают. — Ах, ну ты же знаешь, что Юта-кун как бы связан с величайшим магом в истории дзюдзюцу, — тянет Годжо лениво. — Но теперь его семья, видишь ли, стала вполне обычной. Так что мы просто хотели спросить у Учиха Обито, не знает ли он, что случилось, и посмотреть… Годжо улыбается. Это некрасивая улыбка. — Оно сказало, что все они умерли в одну ночь, — говорит Годжо. — А мир пошёл дальше. Это… Без сомнения, это указывает на трагедию, беспрецедентную в истории дзюдзюцу. Беспрецедентную — потому что её стёрли. Стерли, забыли, выбросили прочь. — Это подводит нас к нескольким возможностям, — говорит Годжо. В его голосе появляется почти маниакальная нотка. Что-то в изгибе его губ и в том, как Кэнто может почти вообразить, как под повязкой вспыхивают его нечеловеческие глаза. — Во-первых, старейшины отдали приказ после того, как Учиха Обито стал проклятием, — говорит Годжо. — И это вызывает несколько вопросов. Первое: знали ли старейшины, что Обито стал проклятием? Второе: что такого важного было в его клане? И третье: как? Три пальца поднимаются в воздух — небрежно, почти по-детски. Шутливо, хотя совсем не к месту. И Кэнто ясно чувствует: это игра — лишь маска. — Вопрос номер один можно закрыть: «нет, они не знали», — говорит Годжо. — Потому что нет ни единого упоминания ни об Учиха Обито, ни о чём-либо, связанном с моим кланом. Значит, либо они знали и позволили этому мерзкому Годжо уйти без наказания, что маловероятно, либо… — Твой предок это скрыл, — говорит Кэнто. — Но скрыть такое проклятие — это… Он хотел бы сказать: невозможно. Но так ли это? Кэнто вспоминает то проклятие. Вспоминает его закрученную, хаотичную энергию, кричащую: «особый ранг». А потом… Пустота. Почти человек. Почти меньше энергии, чем у обычного мага. Если не вглядываться — если не искать… Учиха Обито по уровню проклятой энергии почти не отличается от человека. И если он был таков в прошлом, как сейчас — нет сомнений, что даже самые искусные могли бы быть обмануты, если его лицо не попадалось им на глаза. — Его трудно почувствовать, — медленно признаёт Оккоцу. — Когда вокруг жужжат другие проклятия, а он просто… Рука Оккоцу движется, будто пытается нарисовать в воздухе форму. — Вокруг него пусто. Тишина. Этого уже достаточно, чтобы сделать вывод. Несмотря на возраст, Оккоцу — маг более высокого ранга, чем Кэнто. — Значит, ответ на первый вопрос: знали ли старейшины? Нет. Что подводит нас ко второму: почему? И это… уже несложно представить. Лицо Оккоцу мрачнее некуда, и в головах у всех троих пульсирует один и тот же ответ. Его неприятно произносить вслух, но в этой истории вообще нет ничего приятного. Это было ужасно. Настолько ужасно, что у Кэнто подступила тошнота, и он почти не мог осознать весь масштаб случившегося — весь этот… весь… — Потому что они знали, — произнёс Оккоцу. Его голос был тихим, но в нём вспыхивал огонь. Взгляд — острый, как лезвие, а уголки губ резко опущены. — Они ведь знали правду, не так ли? Трудно было бы не знать, думает Кэнто. Учитывая, что Учиха Обито был одним из них. Без сомнения, хорошо известным — благодаря своему статусу сосуда. Но всё равно это жестоко. Уничтожить целый клан по такой причине? Только из-за этого? — Это был сильный клан, — сказал Годжо. — Но, хах, это действительно так важно? Вы же то поколение, которое прекратило практику использования сосудов, потому что она провалилась. Такая клякса на вашей репутации. Что о вас скажут в будущем? Что вы — просто сборище неудачников? Разве клан Учиха позволил бы одному из своих, талантливому члену, умереть без единого слова? Очевидно, что с их силой им никогда больше не дадут подняться — вы это знаете. Очевидно, что они бы не смирились — так что же остаётся? Если вы хотите сохранить власть и наследие… — Годжо почти усмехается, но это была бы жалкая усмешка, шероховатая и немного ироничная. — Просто устраните проблему в зародыше. Проблема с теориями Годжо Сатору, думает Кэнто, в том, что они имеют смысл. Они чудовищны, но чудовищны именно потому, что звучат правдоподобно. — Третий вопрос — как? Ответ тоже очевиден. Потому что в нынешней структуре старейшин… — Нетрудно для трёх великих кланов и кое-кого ещё просто… — Годжо царапает вилкой по поверхности тарелки Кэнто. — Стереть клан за одну ночь. Старейшины, как они сейчас устроены, в основном выходцы из великих кланов или тесно с ними связаны. И легко представить, как они не терзались сомнениями. Они все в этом замешаны. Все. Так что им остаётся только делать то, что необходимо. — Последний вопрос: как Учиха Обито узнал? — голос Годжо громок в тишине дома Кэнто. — Он стал проклятием, скрытым от всех. И трудно представить, что эта информация могла всплыть в такое время, так что… Годжо делает небольшую паузу, словно сам ищет ответ. — Как? — Он… похоже, что он знаком с той ночью, — осторожно произносит Оккоцу, нахмурившись. — Он сказал, что это была «кровавая ночь», и хотя это обычно означает большое количество жертв, всё же… Оккоцу на мгновение запинается, прежде чем Годжо вмешивается: — Ты думаешь, он видел это своими глазами? Оккоцу быстро кивает, затем медлит: — Ну, это всего лишь предположение. Возможно, ему рассказал об этом ваш предок, сэнсэй. Вероятнее всего, именно так и было, и… — Ты бы рассказал проклятию, что его семью только что вырезали? — перебивает Годжо. Это был острый вопрос, и Оккоцу дёрнулся, отшатнувшись, и Кэнто понял почему. Хотя было бы логично, чтобы предыдущий Годжо рассказал всё Учихе Обито — но действительно ли он это сделал бы? Дал бы он такую информацию проклятию высшего ранга, рискуя, что тот обезумеет? Кэнто не знал всех нюансов между Учихой Обито и тем мёртвым предком. Но он полагал, что даже тот человек бы колебался, прежде чем говорить Обито правду в столь опасное время. А это оставляет только одно… Кэнто даже не может этого представить. Быть превращённым в проклятие против своей воли — быть скрытым, как нечто табуированное и чудовищное — пережить всё это, а потом однажды… Однажды ты ищешь свою семью и оказывается, что именно в этот день их всех вырезают в холодной крови? Жизнь Учихи Обито словно злая шутка мира. Он должен был сойти с ума уже давно. Он должен был обезуметь от чувств, порождённых той ночью, но каким-то образом — он не сошёл. Он остался в здравом уме, несмотря на всё, что произошло. Как? Это просто нелогично — сохранять рассудок после того, как весь мир уничтожил твою семью. Не убивать магов при встрече за то, что они сделали. Это должно что-то значить. Но что? — Но, ах, это приводит нас ко второй возможности, — говорит Годжо Сатору, будто читая мысли Кэнто. — А что если всё это случилось до того, как Учиха Обито стал проклятием? Кэнто и Оккоцу переглянулись, и в этом взгляде было что-то… будто мир запнулся, и теперь перед ними зияет кроличья нора, из которой уже не выбраться. Во-первых: знали ли старейшины, что Учиха Обито стал проклятием? Это неважно, потому что тогда он был ещё жив. Во-вторых: почему? Годжо Сатору улыбается, как кот, поймавший канарейку. — Копирование — это страшная способность, не так ли. Возможно… Вилка переворачивается, когда Годжо отодвигает её в сторону. — Она становится пугающей, когда может копировать даже Шесть Глаз. В-третьих: как? Ответ тот же. И в-четвёртых: как Учиха Обито узнал об этом? Всё просто… Он был там и… Если Годжо прав, то он своими глазами увидел, как всё случилось, и тогда его клан погиб не потому, что его собирались казнить… А его казнили, потому что он не смог позволить своему клану умереть. Представьте себе: ты сосуд. Ты думаешь, что поступаешь правильно. Что стоишь на правильной стороне истории. А потом… Потом приходит мир. И в одну ночь тебе говорят, что твоя сила — слишком опасна. Что она нарушает равновесие. Всё потому, что ты сделал то, чего не должен был. Потому что твой друг, твой товарищ научил тебя своей легендарной технике, и ты овладел ею, и теперь мир понял — ах. Твой клан способен разрушить тщательно выстроенное равновесие. Твой клан — слишком силён. А сильным не нравится, когда их трон шатается, и вот — мир стучится в дверь. А ты открываешь и остаётся только один выбор. Ты больше не можешь сдерживать проклятие внутри себя, потому что иначе твой клан погибнет. И ты либо отпускаешь это проклятие, молясь, что сможешь его контролировать — что ставка сыграет, что у тебя хватит силы, таланта, в конце концов — ты ведь можешь копировать Шесть Глаз, не так ли? Так что остаётся либо это, либо твоя семья исчезает. И ты бросаешь кости на поле чудовища. Пятый вопрос: почему Учиха Обито не ненавидит магов? Это же просто, не так ли? Проклятие не просто подчиняется. Рёмэн точно не подчинился, когда Дзюнпей умер на глазах у Юдзи. Наоборот… Оно делает противоположное. Потому что такова природа проклятий, особенно тех, что были связаны с магами, уничтожающими собственные кланы. Так что это логично, не правда ли? Ты не можешь ненавидеть кого-то за то, что сделал, если ты — пусть и невольно — в этом поучаствовал. Ты не можешь ненавидеть магов, когда на твоих руках та же кровь. Когда ты… Когда ты отпустил проклятие, чтобы спасти свой клан, а в итоге оказался виноват в его гибели, потому что проиграл эту ставку. Вместо ненависти остаётся только сожаление — до костей. Может, его даже достаточно, чтобы склонить голову и принять смерть, чтобы эта трагедия наконец была похоронена. Никто не произносит этих слов вслух. Это почти… это просто невозможно осознать. Тем более — озвучить. — Будем надеяться, что всё-таки верна первая версия, мм? — говорит Годжо с лёгкой небрежностью в голосе.