Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Камуи — это мир, созданный богами. (По крайней мере, так говорил Мадара. Обито склонен был ему верить. Мадара тогда смотрел на него с холодным блеском в глазах, который, как ни странно, был куда приятнее обычного. И часть Обито потянулась к этому, как голодный человек — к случайному куску пищи. — Это хорошая способность, — сказал Мадара медленно. Обито, который сам считал её, ну, так себе — особенно в сравнении с вечным огнём или чем-то таким — тут же кивнул. Сердце дрогнуло. — Очень полезная. Ты очень полезен — вот что он имел в виду на самом деле. Обито не хотел улыбаться. Правда. Камуи появилось после смерти Рин, в тот ужасный, кровавый день, въевшийся в его память и не дававший покоя ни днём, ни ночью. И всё же он улыбнулся. Как глупый щенок, когда Мадара впервые — из немногих раз — его похвалил.)

***

Слишком тихо, замечает Сатору. Это густое напряжение, которое он почти может почувствовать на языке и коснуться своей Бесконечностью. Это тишина, в которой он научился выживать. Не поймите Сатору неправильно: ему не нравится сидеть в комнате, где слишком много напряжения. Но так уж вышло, что это происходит слишком часто. И, как любой уважающий себя Годжо, он приспосабливается. (Хотя, по правде говоря, Сатору куда больше по душе тишина на пустом поле. Большинство сочло бы его за скучного старика — и, возможно, они были бы правы. Это ведь действительно немного по-стариковски — просто лежать на мягком пледе под деревом, смотреть в небо, выискивать в облаках фигуры или пытаться назвать звёзды. Может, он просто жаждет чего-то «нового». Чего-то «необычного». Ведь быть в душной комнате с напряжёнными людьми — это уже слишком обыденно. А вот день, проведённый на траве, без забот, — куда большая редкость. Только вот Сатору не может себе этого позволить. У него есть обязанности, работа, ответственность, которая каждый день отнимает его сон и заставляет мечтать о том, чтобы съесть всю пекарню целиком. Иногда ему кажется, что стоит ему уйти в отпуск — и мир просто рухнет. И, вероятно, так и есть.) Теперь даже десерты на вкус как пепел. Он хочет сморщиться, выплюнуть их, но не делает этого — только потому, что еда поддерживает его существование. — Ну вот, настроение как ветром сдуло, — произносит Сатору. Больше не как наблюдение, а как попытку разрядить обстановку. Потому что если он не заговорит — не заговорит никто. А тогда они так и будут сидеть, неловко уставившись в руки или в стены. И Сатору это понятно — он правда понимает, — но он сомневается, что Юта мечтает сейчас о глубоких размышлениях о своей семье в квартире едва знакомого человека. Юта из тех, кто предпочитает вариться в своих мыслях наедине. В отличие от Юдзи, который скорее сядет рядом с остальными и будет страдать коллективно. Он более замкнутый — возможно, из-за воспитания, возможно, по характеру. (Хотя, в целом, Юта не против компании. Просто не когда дело касается… этого всего.) Юта едва не вздрагивает от звука. Лицо у него и так было бледным, но сейчас оно стало практически белым. Он переводит взгляд между Сатору и Кэнто — в глазах читается что-то, что он хочет сказать… но передумывает. От Сатору такое не ускользнёт. Это цепляется за его любопытство. За ту давнюю часть его, что хочет вытащить Юту за плечи и трясти, пока не узнает о нём всё: страхи, мысли, тайны. Это древнее чувство — хищное, голодное, жаждущее знаний. Жаждущее залезть под камни, в забытые щели и расщелины. Заглянуть под кожу, под кровь — и узнать всё, что только можно. Смотреть на человека — и читать его, как открытую книгу, поглощать каждую строчку, каждую мысль. Сделать их частью себя. Это нечто, что осталось от его Шести Глаз. Они рождаются с пониманием всего в мире вокруг. И когда есть пробел — хочется его заполнить. Но это уже давно умерло в Сатору. Потому что нельзя вытаскивать правду из союзников. Особенно из тех, чей мир только что рухнул, особенно — после слухов о резне внутри клана. Так что он просто наблюдает. Следит за Ютой и его рассеянными движениями. Тот машинально режет торт Сатору на идеальные кусочки, мыслями — где-то далеко, в другом времени. Кэнто ничего не замечает. Погружён в собственные размышления. Сатору может себе представить, как ему тяжело. Он ведь из семьи простых людей. Наверняка мечтал о простой жизни. Но теперь он здесь, в мире магии и проклятий, где каждый день происходит нечто невероятное, и где давние секреты начинают стучаться в двери. А ещё именно он первым увидел Учиху Обито. Он, конечно, отчитался об этом. Но его рапорт выдал Обито как куда более безобидное существо: с «уклончивой» техникой, без упоминания копирования, а о внешности сказано лишь «гуманоид». Потому что Учихе Обито сейчас совсем не нужна мишень на спине. Тодо было легко заставить молчать. Парень оказался как раз достаточно лишённым амбиций, чтобы согласиться на билет к любимому айдолу, и достаточно сообразительным, чтобы понять — лучше помалкивать. А Юдзи? Сатору сомневается, что тот вообще умеет писать рапорты. Да и вряд ли захочет сдавать Учиху Обито. (Он ведь немного к нему привязался. Это немного проблематично, потому что однажды Сатору придётся изгнать Учиху Обито. Но этот день ещё не настал.) А пока — это даже удобно. Юдзи не скажет ни слова. И вот, все, кто мог бы рассказать об Учихе Обито, молчат. Сатору думает, что Обито должен бы поблагодарить его за это. Хотя, с другой стороны, именно из-за Сатору Обито теперь пробудился. Так что, может, и Сатору стоит сказать спасибо. За помощь в уничтожении мира магов. А может, они просто в расчёте. Сатору ведь не просил, чтобы к нему привязалась эта тварь. И Обито точно не просил снова быть живым.

***

(— Боги даровали тебе это неспроста, мальчик, — тогда сказал Мадара. В его глазах сверкнул холод — как сталь, как кунаи, и он добавил: — Они знали, что ты должен всё исправить. Я знаю, ты предназначен для большего, так ведь, Обито? Обито теперь знает, как это было жестоко — говорить такое мальчику, скорбящему, сломанному, готовому на всё, лишь бы вернуть свою первую любовь и безмятежные дни юности. Но тогда? Тогда он был просто сопляком с изломанным телом и испачканным хитаи-ате. Тогда он ещё не пришёл в себя после смерти Рин, после предательства Какаши. У него не было никого и ничего. Утиха Мадара протянул ему старую, морщинистую руку. В его глазах не было ни капли тепла. На его стороне вообще не было тепла. Но в мире? Был настоящий ад. Высушенный, раскалённый, выжигающий людей заживо — медленно, но верно. И Мадара был не таким. Мадара хотел всё изменить. Он не таил той лицемерной теплоты, что была у Минато — обещал быть рядом со своими учениками, а в итоге дал умереть двоим. Мадара был другим. Он был больше — холоднее — ужаснее всех остальных. Но для Обито? Он был учителем. Почти как дед Тору с их улицы, что ворчал и цокал, но всё равно учил его проходить обряды взросления. Или как старик Тэру с тростью, который стучал ею по Обито, когда тот снова что-то натворил, но в день выпуска всё равно вручал ему набор кунаев — с ехидным словом напоследок. На стороне Мадары нет тепла. Он не был тем, кто окутывает, как мягкое одеяло. Не как Минато. Но это было куда лучше. Мадара был скорее точильным камнем — не дающим ни покоя, ни утешения, но дающим шанс стать лучше. Исправить этот проклятый мир — раз и навсегда. Он протягивает Обито руку. Он смотрит на Обито — на этого щенка, на последнего в списке, на того, про кого все говорят, что из него никогда ничего не выйдет, — и говорит: — Ты полезен. Ты создан для большего, я это знаю. Он говорит: — Камуи — это мир, созданный богами, и они выбрали тебя. Он протягивает Обито руку. Она морщинистая, старая, но… О, для него это значило целый мир. На его коже до сих пор будто бы ощущалась кровь того ниндзя из Киригакуре, с того самого дня. Дня, когда умерла Рин. Дня, когда Обито узнал истинное лицо мира. В груди до сих пор болело от предательства Какаши. Он будто до сих пор чувствовал на ладонях кровь Рин — мёртвая, она ускользала из его рук, а он умолял, молил — вернись, дыши, живи… Обито тогда было ужасно. Но в тот миг… Его страдание обрело смысл.) Теперь Обито знает — Мадара увидел шанс и использовал его. Старик знал, что сказать, чтобы превратить Обито в пса на цепи. Это было несложно, Обито понимает. Посмотреть на того себя — молодого, уже не наивного, но всё ещё такого идеалистичного, что больно. Мечты рушились, и сердце кричало: Дай смысл моей жизни. Дай мне путь. Смерть Рин не может быть напрасной. Моя смерть не может быть напрасной. Затаил ли Обито обиду? Должен бы.

***

Юта чувствует, будто земля уходит из-под ног. Он не знает, что должен чувствовать, не знает, что вообще чувствует — кроме ужаса, вязкого, как мрак, подступающего изнутри. Он одновременно невесом и придавлен. Внутри — вихрь эмоций, разрастающийся, словно чернильное пятно, и с каждым мгновением только хуже. Слова Годжо-сэнсэя отдаются гулом в его голове, и всё, чего он хочет — это зажать уши, сжать голову руками и… И что? Отменить услышанное? Вытряхнуть всё из памяти? Но все в этой комнате знают — такие слова не развидеть и не развслушать. Не вытравить. Это как пятно на чистом холсте — остаётся навсегда. Юта знал, что мир дзюдзюцу не бывает добрым. Но это? Это уже не жестокость. Это что-то иное. Это резня. Бессмысленная. Ради гордости, ради самодовольства. Ради чего-то ещё, чего не объяснишь. Всё свелось к выбору: они умерли, потому что знали слишком много — или потому что могли слишком много. Ни одна из причин не оправдывает случившегося. Юта пытается представить — он правда старается — как всё это было. Ту ночь. Как они смотрели на бывших товарищей и осознавали, что самый острый клинок — это не когти монстра, а лезвие союзника. Он пытается представить их в последние секунды — захлёбывающихся кровью, глядящих в глаза бывших друзей. Мёртвые тела вокруг. Предательство, обжигающее, как яд. И… Он думает о них, умирающих. О крови на губах, о боли в глазах, о последних словах. И всё, что он может представить — это как тратит своё последнее дыхание на то, чтобы прошептать: — Я проклинаю тебя. И в этом голосе — не только он сам. Это крик мальчика, умоляющего спасти друга. Это хор — призрачные, искалеченные голоса. Мёртвые и неуспокоенные. Они хотят боли — ровно такой, какую испытали сами. Это у него в крови? Рика… может, она — результат древней ненависти? Древней обиды, что ждала веками, пока потомок не скажет эти слова? Хотела, чтобы Юта использовал Рику… Чтобы что? Отомстить? Изначально это было почти невозможно — чтобы мальчик его возраста породил проклятие особого класса. Но если оно рождалось из ненависти, копившейся веками? Питалось его кровью и родом? Тогда это уже не кажется невозможным. Это ужасная мысль. Юта поднимает взгляд на Годжо-сэнсэя и Кэнто. Он чувствует, что должен что-то сказать. Но… Он опускает взгляд на стол, отодвигает ещё одну тарелку с десертами — для Годжо-сэнсэя. Он не говорит ни слова.

***

Ненавидит ли Обито этого человека? Он и правда должен бы. Но где-то глубоко внутри, далеко-далеко, в нём живёт крошечная тень восхищения Мадарой. Тем, кто увидел шанс — и не упустил его. Кто посмотрел на последнего неудачника в списке и решил: ты подойдёшь. Это — высшая форма высокомерия, которую мало кто может себе позволить. И ещё меньше — воплотить. Но Мадара? У него это даже не вопрос «если». Это всегда был вопрос когда. И даже теперь Обито не может понять, что было правдой, а что — ложью. Камуи… действительно ли это измерение было создано богами? Или Мадара просто блефовал? Обито не знает. Но Камуи не ощущается как его собственный. Оно чувствуется… как общее. Его и Мадары. Хотя Мадара никогда и шагу сюда не ступал — именно он дал смысл Мангекё, который Обито считал бесполезным. Просто способом уклониться от удара. Если Обито — носитель Камуи, то Мадара — тот, кто сделал из него легенду. Не было бы Обито без Мадары. Обито до сих пор был бы тем же самым последним в списке— бездарным и слабым. Это Мадара выковал его из самого ада. Обито до сих пор не может… Камуи — это царство богов. А значит, призраки не могут преследовать тебя здесь. И это правда. В Камуи нет призраков. Они больше не цепляются за его одежду, не царапают его глаза. Здесь пугающе тихо. И никого вокруг — только Обито. И… Ненавидит ли он Мадару?

***

В последнее время в воздухе витает что-то странное. Юдзи не может понять что именно, но это что-то доводит его до белого каления. Как одна из тех мелочей, которая портит тебе весь день, но ты так и не можешь уловить, в чём дело. Словно просыпаешься «не с той ноги» — но каждое утро. Ощущение такое, будто кто-то постоянно тыкает ему в спину. А стоит обернуться — никого. И всё же, Юдзи готов поклясться, что его точно кто-то трогал. Именно такое раздражение. Именно такой беспокойный зуд. Чувствуется, будто кто-то вторгается в его личное пространство, и он хочет вцепиться в этого кого-то зубами. Странное описание, конечно, но, как ни крути, довольно точное. И снова это бесит, потому что вокруг-то никого нет, а ощущение остаётся. И он хочет врезать по чужому лицу. Он пытается описать это Мегуми и Нобаре. Они только переглядываются и пожимают плечами. — Может, ты до сих пор напряжён из-за событий в Киото, — предполагает Мегуми. — Вы ведь тогда сразились с проклятием особого ранга, — добавляет Нобара. Она изучает свои ногти: пока ещё не покрыты ни пастельным, ни неоново-ярким лаком, но Юдзи уже видит — она об этом думает. Правда, обычно так и не красит — маникюр и работа с острыми предметами редко сочетаются, о чём Нобара нередко ворчит. Сам Юдзи не чувствует себя потрясённым. Может, это странно, но страха в нём нет. Только лёгкое: «ну, да, это могло быть опасно». Может, он слегка самоуверен, но внутри него будто сидит уверенность — всё как-нибудь да устроится. Как будто у него есть срок годности, и он ещё не подошёл. Так что можно не бояться. Наверное, это и впрямь странно. Профессия у него опасная, и умереть — проще простого. Но он этого не чувствует. У него внутри сидит уверенность: умрёт он только тогда, когда съест все двадцать пальцев. А до тех пор… будет рядом Мегуми, будет Нобара, будет Годжо-сэнсэй. Они будут сражаться с ним плечом к плечу. Они защитят его. Он уже умирал однажды. Когда Сукуна вырвал у него сердце. Но даже после этого Юдзи не знает, как он относится к смерти. Он знает, что умрёт — и всё. Но если начинать об этом думать, всё становится одной кашей. Слишком много всего и в итоге — ничего. И он отодвигает эти мысли куда подальше. Потому что думать о смерти — это мрачно и ужасно. А ему всего пятнадцать. И, возможно, он умрёт раньше, чем поступит в колледж. Он не знает, что об этом чувствовать. Смерть — это что-то абстрактное. То, что случится с тобой, когда ты будешь старым и морщинистым. А Юдзи умрёт молодым. Кажется, он боится. Но в то же время… это странно — знать, что он умрёт после двадцати пальцев. Не раньше. Это какой-то клубок чувств, путаница. Но в итоге всё сводится к тому, что если очередное проклятие ставит ему нож к горлу — это просто ещё одно событие. Которое ничто по сравнению с тем фактом, что однажды его учитель убьёт его. — Не думаю, что дело в этом, — всё, что говорит Юдзи в ответ. Он пожимает плечами и с шумом втягивает через трубочку газировку. — Фу! — кричит Нобара, морщась. Мегуми отводит взгляд, как будто ему стыдно за Юдзи, и он не хочет, чтобы его с ним ассоциировали. Что-то всё равно не так. Словно кто-то сдвинул весь мир на пару сантиметров влево, и теперь ничто не ощущается правильно. Юдзи не знает, когда это началось. Но оно не собирается заканчиваться. — Может, ты заболел? — предлагает Мегуми, аккуратно откусывая от своего обеда. В его глазах спокойствие. Мягкая, тихая забота. Юдзи бы и не заметил этого, если бы не знал Мегуми достаточно хорошо. Но он знает. И это само по себе уже стоит того, чтобы жить дальше. — Я думала, дураки не болеют, — язвит Нобара. Мегуми закатывает глаза и спокойно упрекает её за детское поведение. Нобара показывает ему язык, но в её глазах — лукавый огонёк, который невозможно не заметить. Они начинают пинать друг друга под столом, после того как Нобара больно толкнула Мегуми локтём. Юдзи смеётся, и будто весь мир возвращается на своё место. Пусть и на сантиметр. Они оба, конечно, недовольны этим смехом. Он тут же получает «почётное» право таскать Нобарины пакеты всю следующую неделю (что он всё равно обычно делает) и становится целью на тренировках с собаками Мегуми (что тоже происходит довольно часто, если Панда не занят). Всё ещё не чувствуется нормально. Но всё же чувствуется немного… лучше.

***

(Он думает о старике. Когда кошмары Обито были особенно невыносимыми, когда он не мог даже закрыть глаза, потому что видел мёртвых — тех, кого он убил и кого ещё убьёт — и они тянулись к нему, и иногда он не мог даже пошевелиться, и тогда… Мадара смотрел на него. Глубокие глаза, насмешливая улыбка, и тогда он сказал…) — Когда призраки цепляются за тебя, когда они кричат, когда они не отпускают, — произнёс Мадара тихо, почти отстранённо. — Уходи в своё измерение. Обито обернулся. Мадара протянул руку, и холодный палец лег под его глаз, как будто желая выдавить его, но он не делает этого. Вместо этого он обводит контур щеки, будто хочет отвлечь, сбить с толку. — Боги тебя защитят. Это почти как сказка его бабушки. Мысль, которую он не может выбросить из головы. Обито вдыхает застоявшийся воздух Камуи. Чувствует под пальцами неровную поверхность платформы. Чувствует, как через него проходит ток неизвестного ветра. Призраки больше не цепляются. Не кричат. Не преследуют. Камуи — это обитель богов. Злится ли он на него? Наверное, должен бы. И всё же… Он не знает.

***

Первое, что он видит, выходя из Камуи — это полная луна. Вещь, что приносит с собой память о плохих решениях и о прожитой зря жизни. В такие дни ему не хочется делать ничего. Не сейчас. Полная луна теперь просто делает его вялым — все старые ошибки всплывают, терзают мозг, и всё, чего хочется — спрятать голову в песок и не думать ни о чём. И всё это только усугубляется Джуби — его всплеском энергии при виде полной луны, как будто он способен убедить самого себя, что его мать до сих пор жива и смотрит на него с небес. Да чёрт бы её побрал, Обито не знает — может, Кагуя и правда запечатана там, наверху. — Она мертва, — говорит Обито. Джуби, может быть, просто из жестокости. Кто знает. Хотя, существо всё равно не понимает слов. Так что это просто упражнение в бессмысленности. Оно продолжает рычать, и рычать, и рычать. Обито ненавидит каждый миг этого. Ему нужно чем-то отвлечь себя. Прямо сейчас. Чем-то, кроме бессмысленного насилия и попыток спать, зарыв голову в подушку. Потому что, стоит закрыть глаза — он клянётся, он видит Джуби в каждомй тени. Но вопрос в другом… Чем?

***

Повторим, Обито хотел бы напомнить: он здесь не по каким-то злым умыслом. Его террористические дни позади. Это всего лишь визит, скорее из-за тоски, чем из необходимости. Он давно не видел мальчишку. Так что, наверное, ничего страшного, если навестит? Так думая, он проходит сквозь стены комнаты мальчика. Снова ощущая на себе тень Орочимару. Но он клянётся, он не здесь, чтобы захватить тело, или переманить его на тёмную сторону, или заставить предать деревню. Даже среди Акацуки, Орочимару был одним из странных. А это многое говорит, если учесть, что их противниками были Хидан и Тоби. Итадори, судя по всему, спит. Ну, оно и неудивительно — глубокая ночь, а Обито знает, что подросткам нужен полноценный сон для роста. Часть Обито не хочет его будить. Но другая… другая считает, что это будет очень стрёмно — просто пялиться на ребёнка, пока тот спит, а потом уйти. И тут раздаётся тихое «тсс». Если бы Обито был слабым шиноби, он бы вздрогнул. Но он не такой. Он стоит спокойно, легко, его глаза тут же начинают искать источник звука. — Не будем будить пацана этой ночью, хм? — раздаётся саркастичный голос. — Взрослые разговаривают. Голос — чистое высокомерие. (Почти как у Мадары. Великого и ужасного. Ужасного больше, чем кто-либо. Но всё же —) Взгляд Обито возвращается к спящему Итадори. Пара глаз открывается на щеках мальчика, а губы изгибаются в изломанной, злобной улыбке. — Думаю, нам есть о чём поговорить, ты и я.