Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Комната старая и пыльная. Повсюду разбросаны свечи — сначала кажется, что они расставлены наугад, но стоит чуть наклонить голову, и ты замечаешь: на самом деле, в их расположении есть определённый порядок — защитный узор против призраков, демонов и прочей нечисти. Когда-то это, наверное, действительно работало, Годжо должен признать. Примерно век назад, когда существовали особо опасные проклятия в форме призраков и демонов, порождённых фольклором. Но теперь? Не особенно. Свечи расставляют скорее ради внешнего антуража. Это скорее про декорации и поддержание видимости. Хотя в свете свечей есть некая таинственность, размышляет Годжо. Но всё это впечатление сильно меркнет, когда понимаешь: за этим нет никакой сути — просто кучка стариков, цепляющихся за обычаи ради показухи. Годжо должен признать: даже он, будучи ребёнком, восхищался свечами, мол, «ух ты, как блестит». Но дело было не в их магии, а в естественном стремлении Сатору тыкать и совать нос во всё, что трогать не стоит. Самодовольные улыбки старейшин быстро сползли, когда восьмилетний Сатору (а может, ему тогда уже было девять) признался, что хотел задуть все свечи просто ради интереса, а вовсе не из благоговения перед их «священным» порядком. Но чего они вообще ждали от ребёнка? Сатору был всего лишь восьмилетним пацаном, да плевать он хотел на свечную композицию — он ещё даже в тонкостях высокой кухни не разбирался, не то что в этих ваших свечах. Годжо до сих пор их недолюбливает: они забивают нос и вызывают непреодолимое желание пробить стену, чтобы хоть немного проветрить комнату. Старейшины, похоже, ни капельки не замечают или им просто плевать на эту удушающую атмосферу. Хотя, скорее всего, всё это опять же ради приличия. Или они всерьёз верят, что этот запах — символ строгости или чего-то возвышенного, а по факту — просто дым, дым и ещё раз дым. Наверняка это сплошной пожарный риск. Но когда старейшины вообще заботились о таких мелочах? Они предпочитают заботиться о вещах куда более мелочных. Хотя сегодня, на удивление, всё иначе. Или… может, не так уж и на удивление, учитывая всё, что произошло за последнюю неделю. Пусть старейшины и не обладают такой чувствительностью к проклятой энергии, как Сатору — потому что, ну, он же Годжо Сатору, — но даже они замечают: что-то не так, судя по новой волне проклятий и их пугающе нестандартному поведению. Годжо дал Кэнто три попытки угадать, в чём дело, и Кэнто справился с первой же. Кэнто ведь скучнейший тип, понимаете, никакой интриги с этим человеком. Только прямой ответ, без всяких там игр. Он из тех, кто не станет участвовать в спонтанном квизе от Сатору, где и ведущий, и единственный участник — сам Кэнто. (Кэнто — из тех людей, которых случайно ловят на улице для интервью, а он просто говорит: — Без комментариев, и уходит. Он из таких. Абсолютно несовместим с людьми вроде Сатору. Жаль, что ему теперь с этим жить. Типичный случай: возврату не подлежит. Навсегда. Или до того дня, как Кэнто скончается по какой-нибудь фатальной причине. У Сатору нет дара предвидения, но он уверен: шансов, что Кэнто переживёт его, попросту нет. Это просто факт. Кэнто — из обычной семьи, а Сатору — из клана Годжо, выигравший генетическую лотерею на ближайшие пару сотен лет, пока не появится следующий отпрыск. Тут и думать нечего: Годжо переживёт Кэнто, вопрос лишь в том — когда и как. А учитывая их профессию, Сатору лишь может надеяться, что «как» будет хотя бы быстро и безболезненно.) Суть в том, что старейшины начали что-то подозревать. И, надо отдать должное, в этот раз они действительно правы, а не просто паникуют, как обычно. Потому что правда — что-то происходит. Но признаваться им в этом Сатору не собирается. Он сидит в Зале Адской Скуки и Интригующих Уловок Стариков, и должен отвечать за то, что когда-то натворил кто-то из его предков. Хотя «отвечать» — громко сказано. Даже сами старейшины не до конца понимают, что происходит. Так что напрямую спрашивать его ни о чём не будут. (Ха, может, знали бы, если бы их предки не стёрли все следы. Хотя и клан Годжо тут не лучше — в библиотеке клана не осталось ни единой записи. Это даже по-своему удивительно — как легко можно уничтожить информацию, и как быстро человек превращается из друга главы клана в полное ничтожество, только потому, что мир решил вычеркнуть его из памяти как позорное пятно в их наследии.) Это жестоко. Но общество дзюдзюцу всегда было таким. И это не делает его хоть сколько-нибудь менее неправильным. — Проклятия начали вести себя странно, — говорит один из старейшин. Ну неужели, — сухо думает Годжо. — Надо же, какой проницательный. Чтобы этого не заметить, нужно быть просто слепым колдуном. — Должно быть, произошло что-то, — продолжает другой. Опять же — ну надо же. Прямо-таки открытие века. — Так продолжаться не может. Годжо хочет закатить глаза, но не делает этого — нет смысла закатывать глаза, когда ты в повязке, и всё равно никто не видит. Это собрание — не более чем парад самодовольства, где старейшины раздувают щеки, произнося очевидные вещи, известные каждому в этой комнате. Слова ради слов. Желание подчеркнуть собственную значимость. Им просто важно, что их голос звучит в этой комнате, связанной с историей. Может, каждый из них надеется стать тем самым, чьё имя будут вспоминать и записывать на века. Ха. Даже забавно становится от такой мысли. Хотя это будет не тот смех, что идёт от веселья. Нет. Это будет смех, пропитанный злобой. Злобой не к одному человеку, а ко всем, кто приложил руку к той старой трагедии. Разве не каждый хочет остаться в истории? Быть тем, чьё имя будут читать вслух, передавать, изучать? Но право на это есть не у всех. Большинство исчезает бесследно, оставляя за собой только строчку в сноске, затерянной в учебниках истории. А некоторые — вообще смываются временем. Их имена даже не удостаиваются сноски. Они стираются, потому что были признаны позором в чьей-то великой родословной. Наследие — не то, что можно выбрать. Это, в каком-то смысле, ужасно иронично. — Несомненно, вы что-то заметили, Годжо-сама. Вот и понеслось. Сатору вытолкнули на линию удара, судья свистнул — матч начался по-настоящему. Сатору очень, очень хотелось бы, чтобы они просто сказали прямо, чего от него хотят, вместо того чтобы разводить эту комедию с намёками и перекидыванием вины, пока все пальцы в итоге не уткнутся в него. Сам он к формальностям относится спокойно. А вот они — нет. Для них каждое собрание — игра на выживание: кто первым уступит? Кто дрогнет? Будет ли это Годжо, подрезающий кого-то из них фразочкой потоньше, или вбрасывающий колкость, которую может позволить себе только он. — Так ведут себя проклятия, дедуля, — протягивает Сатору лениво. — Ведут себя ненормально. Разве не такими они были и в ваши времена? Или вы уже в маразме? Вот пример второго варианта — тонкая издёвка, выданная так, как только Годжо умеет. Он давно понял, что не хочет играть в игры со старейшинами. А времени у него меньше, чем у них, чтобы разгадывать ребусы, так что он предпочитает давить напролом. И, надо сказать, работает это неплохо. Один из старейшин издаёт обиженный звук. Остальные? Уже давно привыкли к его выходкам. А жаль. — Они ведут себя не просто нестабильно, — произносит кто-то, пряча раздражение за безликим фасадом. Другие бы не заметили, но Сатору — да. И не пытается себя сдерживать. — Они становятся агрессивными без причины. У Сатору есть догадка почему. Но говорить он, конечно, не собирается. — Раньше колдун спокойно мог войти в проклятую зону и не быть атакованным, — замечает старейшина Б. — А теперь проклятия набрасываются, стоит только пересечь границу. По комнате пробегает лёгкий шум. Даже самого Сатору пару раз пытались схватить (безуспешно, разумеется) слабые проклятия, когда он приближался к их территориям. Раньше они и пикнуть бы не осмелились. Но теперь что-то доводит их до безумия. Глаза налиты кровью, зубы и когти обнажены — что бы у них там ни было. И они осмеливаются встать против божества, будучи ничем иным, как насекомыми. Словно что-то под поверхностью сводит их с ума, пробуждает ярость, поднимает шерсть дыбом. Если бы Сатору пришлось с чем-то это сравнить — это как загнанный в угол зверь, который бросается на любого, лишь бы спастись. — Годжо-сама? Он знает, что им не по вкусу это обращение. Это титул, которого, по их мнению, он не заслуживает. Но они обязаны его использовать. Потому что так велит традиция. Потому что так надо. — Может, у них брачный период, — флегматично отзывается Сатору, рассматривая ногти — специально, чтобы подбесить. Проходит секунда. Вторая. Сатору уже считает про себя — три, два, один — и, ах… — Годжо Сатору, — шипит один из старейшин. Конечно, из клана Камо. — Это серьёзный вопрос. Сатору снова просто пожимает плечами. — Да, это серьёзно, — протягивает Сатору. — Но у кого-нибудь вообще есть хоть малейшее представление, что за этим стоит? Ответа нет. Конечно же. Потому что то, что действительно стоит за этим, было давным-давно стёрто из истории — руками таких, как они. Почти иронично. — И что вы хотите от меня? — продолжает он. — Изгнать все проклятия в Японии? Разобраться с тем, в чём никто даже толком не понимает, что происходит? Пауза. Одна секунда. Другая. Сатору давно знает идеальный момент, когда стоит помолчать, прежде чем вбросить следующее. — Ох, да у вас, похоже, ожидания куда выше, чем я думал, — слащаво замечает он. — Сначала вы хотите, чтобы я был примерным колдуном, а теперь и детективом, да? Свечи колышутся и мерцают. Комната пропитана удушающим запахом, и Сатору абсолютно уверен в этом. Он бы хотел, чтобы они хотя бы выбрали ароматические свечи. Но, увы. — Когда я захочу — я и вправду отличный детектив, — замечает Сатору. — Но вы-то хотите, чтобы я им стал? И это уже почти вызов. Потому что Сатору действительно хороший детектив. Как и во многом другом. Но вот что он может найти… Им это явно не понравится. Заговор, зарытый под десятилетиями лжи, уже стучится в дверь. Красная лента разорвана. Что-то вылезло из своей мелкой могилы, гроб сгнил, крышка открыта — и теперь миру предстоит столкнуться с тем, что значит: бог среди людей создал проклятие. Осталось только дать этому ходячему трупу заговорить. — Вы переходите границы, Годжо Сатору, — шипит всё тот же старейшина из клана Камо. — Мы, между прочим, подозреваем, что всё это связано с Рёмэном и его влиянием. Не странно ли, что проклятия начали вести себя так именно сейчас, когда тот мальчишка начал поглощать его пальцы? Словно поезд, мчащийся по тончайшей нити — и она лопается. Эта нить — терпение Сатору. — Вы серьёзно думаете, что менее пяти пальцев способны повлиять на всю Японию? — Сатору улыбается. И это совсем не милая улыбка. — Вы либо переоцениваете Сукуну, либо недооцениваете проклятия. Так что же, дедуля? Давненько не выходили в поле? Может, пора вам освежить знания? Старейшина из Камо, возможно, и был кем-то в прошлом. Чёрт, возможно, даже выдающимся. Но теперь? Теперь он просто один из тех бормочущих стариков, которые больше болтают, чем спасают. — Но ладно, я вас потешу. Поиграю в детектива, — лениво произносит Сатору. — Может, моё первое дело будет — отыскать ту самую женщину, мать наследника вашего клана. Ну, знаете. Воссоединение матери и ребёнка. Клан Камо должен будет растрогаться. Если в чём-то Сатору может быть уверен на все сто — так это в том, что у каждого старейшины есть свои скелеты в шкафу. И не нужно рыть слишком глубоко, если ты — Годжо Сатору, у тебя под рукой весь клан Годжо и сеть магов, которые готовы слушаться почти всего, что не является изменой. — Ты… Они оба знают, насколько щекотлива тема Камо Норитоши и его матери. Женщины, которую прогнали, чтобы он мог стать наследником клана Камо — ведь законная жена отца не могла родить ребёнка с нужной техникой. Это позор. Скрываемый позор. Но что было бы ещё большим позором? Наследник без проклятой техники. Вот что. И вот он — Камо Норитоши. Родился с техникой, да. Но взамен — был оторван от матери. Мать или сила. У ребёнка, несомненно, был бы один выбор. Но для этих стариков? Для этих циничных мужчин? Сила. Сила над матерью. Сила над ребёнком. Очередная вещь, спрятанная под ковёр. О чём не говорят в приличном обществе, потому что так принято. Это не ужас для них — это всего лишь… неприятно. Но это и есть истинное лицо мира дзюдзюцу. Блеск прежнего величия давно поблек. Грандиозность старейшин, некогда сидевших в этом зале, исчезла. Остались только свечи, ширмы, расстановка предметов — пережитки прошлого. Это — из другой эпохи. Из другого времени. Это — их слава. Их достижения. Мужчины, сидящие здесь, знают историю. Но не прожили её. Они не создавали эти ритуалы. Может, они и знают их значение, но не чувствуют. Не понимают по-настоящему. Это реликвия. И её время подошло к концу. Нельзя вечно повторять одно и то же. Для Сатору всё предельно ясно: проклятия эволюционируют. Для них рост — это сила. Это способность меняться, чтобы соответствовать людям, которые их создают. Меняться — значит становиться сильнее. Звери, что бродили по Японии века назад, исчезли. А теперь? Теперь проклятия стали более человечными, чем когда-либо. Они меняются. Становятся всё сильнее, всё опаснее и… Пламя уже разгорелось. Проклятия растут. А значит, и колдуны должны расти тоже. Для проклятий рост — это сила. А для колдунов? Традиция — это сила. Но если поставить эти две идеи друг против друга, Сатору знает, какая победит. И это не тот исход, которого бы кто-то хотел. Прошлое — мёртво. Оно исчезло, осталось лишь в пепле. Цепляться за него. Желать его вернуть… Это как тот самый никчёмный Годжо. Цепляться за мертвеца и их общее прошлое, обречь весь мир. Это крайний случай. Но он уместен, потому что ошибки того самого никчёмного Годжо наконец-то догнали их всех. Мёртвый человек вернулся к жизни — по воле сильнейшего. Учиха Обито — это проклятие. Но он — нечто большее, чем просто источник информации для Юдзи и подобных ему. Он больше не просто носитель знаний. Сатору понимает, что у него есть предназначение. И он намерен использовать Учиху Обито в этой бесконечной игре в шахматы между ним и старейшинами. Учиха Обито — возможно, именно та выигрышная фигура, что нужна Сатору. История Учихи Обито — трагедия. Забытая трагедия. Но вместе с ней было погребено нечто большее — истории остальных кланов и их собственное участие в сокрытии истины. Это бомба с таймером. Бомба, готовая взорваться прямо у них под носом. Скандал, который, несомненно, сотрясёт весь мир дзюдзюцу. Сатору нисколько не сомневается в своих действиях. Когда правда вскроется, имя Годжо окажется под серьёзным ударом. Окажется, что именно представитель клана Годжо стал причиной создания этого проклятия. Но… он незаменим. Как и клан Годжо. Благодаря Шести Глазам и Безграничности, конечно, их репутация пострадает, но за пределами этого? Они неприкасаемы. А вот остальные… Остальным повезло куда меньше. Возможно, кланы Зенин и Камо устоят, но и у них наверняка были руки в этом деле. В конце концов, они — Великая Тройка. И в славе, и в страдании — все трое, вместе. Но большая часть этих старейшин не столь неприкасаема, как Великая Тройка. Учиха Обито — это шанс разрушить удушающую традицию. Учиха Обито — это тикающая бомба, оставленная слишком надолго. Теперь она готова взорваться, и Сатору сам поднесёт к ней огонь. Когда его проклятие будет развеяно, когда всё выйдет наружу… Это будет скандал, который потрясёт мир дзюдзюцу. Потому что, если они смогли похоронить одно… Если они смогли похоронить целое поколение истории… Что мешало им зарыть ещё больше? Сатору понадобится говорящий труп. И он знает, что — или кто — ему подойдёт. Ну что ж, пора вернуться к делам. — Заседание уже закончилось? Больше говорить, по мнению Сатору, уже нечего. — В таком случае, я, пожалуй, откланяюсь. — Сатору специально делает шаги громкими, звучными. — У меня, знаете ли, детективная работа. На этот раз он не врёт. Ах да, и ещё один потерянный ученик, которого нужно подобрать.

***

Воздух… знакомый. Наверное, это немного глупо, думает Юта. Назовём это сентиментальностью. Но воздух Японии кажется знакомым, и это заставляет его хоть немного расслабиться. Вот только суета аэропорта — совсем не об этом. — Юта-кун! — окликает его Годжо Сатору, перекрывая гул толпы в оживлённом аэропорту. Его высокая фигура и белые волосы позволяют легко выхватить его из массы людей. Хотя, честно говоря, помогает и тот факт, что вокруг него пустое пространство. То ли он опять балуется своей Бесконечностью, то ли людям просто не хочется стоять рядом с каким-то странным типом в повязке на глазах — остаётся только гадать. — Сэнсэй, — приветствует его Юта, насколько вежливо можно после многочасового полёта в переполненном самолёте, полном шума и тесноты. Юте до боли хочется в душ и просто расправить руки, чтобы перестать чувствовать себя запертой коробкой. — Рад, что ты так быстро вернулся, — весело говорит учитель. — Я уже начал закисать рядом с этими стариканами. Юту тут же стерли бы с лица земли, если бы он осмелился назвать старейшин «стариканами», но Годжо Сатору, как всегда, имеет свои особые права. — Опять скучное собрание, сэнсэй? — спрашивает Юта. Вопрос вполне обычный. Обычно он слышит в ответ что-то вроде: «Ага, они опять хотят, чтобы я уничтожил Юдзи-куна, ну разве не мерзавцы?» или «Да, просят творить всякое безобразие, какая же это головная боль». — О, даже не сомневайся, — небрежно отзывается Годжо-сэнсэй, пробираясь сквозь толпу. Толпа расступается перед ним. Ну, это просто одна из тех вещей, которые всегда случаются с Годжо Сатору. — Речь шла… а, ты ведь не был здесь. Ну, короче говоря, — Юта уже чувствует, как подступает головная боль, и дело не в полёте, — предок одного ученика окончательно утратил остатки человечности, и, похоже, заявил об этом на весь проклятый мир Японии. Теперь все проклятия настороже. А учитывая, что они, мягко говоря, существа инстинктов, то, когда прижаты к стенке, кидаются на всех без разбора… Юта был прав. Головная боль и слабость тут как тут. — Что он сказал? — слабо спрашивает Юта, сам не зная, хочет ли вообще знать ответ. Годжо-сэнсэй небрежно пожимает плечами, словно только что не сказал, что из-за предка Юты Япония находится на грани хаоса. — Без понятия, я же не говорю на «проклятом», — отвечает он всё так же легко, будто речь шла не о том, что пра-пра-прародитель Юты устроил проблему масштаба всей страны. — Но если бы пришлось угадывать, я бы сказал, это была угроза или вызов, или что-то в этом духе, связанное с территорией проклятий. Ведь, видишь ли, на колдунов не нападают, если они не заходят в определённые зоны. А вот если заходят — тогда получай. Но, увы, твой замечательный учитель не владеет языком проклятий. Это звучит подозрительно конкретно для человека, который «не владеет языком проклятий», но Юта уже привык, что сэнсэй знает, о чём говорит, даже когда делает вид, что не знает. — Это… плохо, — уныло замечает Юта. И правда, что ещё сказать, когда твой пращур вот так разнёс Японию? Придётся ли ему расплачиваться за это? Судить его за преступления предка? Или это просто последствия полётной усталости? — Ещё бы, — радостно подхватывает Годжо-сэнсэй. — Но пока ничего страшного. Хотя… может стать хуже, если наш дорогой пра-пра-прадедушка продолжит сходить с ума. Юта сглатывает. — Ты ведь знаешь, как мило бабушки и дедушки радуются, когда к ним приезжают внуки, — говорит Годжо-сэнсэй, будто бы не в тему. — Так вот, я подумал… О нет. — …пора Юте-куну навестить своего пра-пра-пра… какого-то там предка! Юта хочет закричать. — Что?! — кричит он. И нет, дело тут вовсе не в перелёте.