Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Иногда у Обито бывают плохие дни. Такие, когда он просыпается и хочет выцарапать себе глаза. Или глаз? Другой-то — вообще откуда? Учиха, да, это точно. Но какой? Чей это был глаз? Как его звали? Сколько ему было лет? Как он выглядел? Какую жизнь он прожил? О чём думал в последние секунды перед тем, как его убили свои же? Обито не знает. Они мертвы. А мёртвые не говорят. И уж точно не разговаривают со своим убийцей. Иногда Обито просыпается и вспоминает, что в его глазнице только один глаз по праву принадлежит ему. А второй? Он не знает, чьим он был, но абсолютно уверен — ему его никто не доверял. (Он вытащил его из тела, которое уже остывало. Последний акт надругательства перед тем, как разжечь огонь и стереть всё — тело, личность, доказательства. Он сам вонзил пальцы в глазницу — потому что кому ещё он мог доверять? Данзо? Ха. Тот и сам себе насобирал глаз, с избытком. Зецу? Эта тварь скорее бы их сожрала, чем отдала целыми. Он помнит это ощущение. Мокрое, скользкое, и его собственный Шаринган вращается, вращается, вращается. Может, это и был его долг. Как Учихи. Хотя что вообще значит «быть Учихой», когда в живых остались трое, и двое из них — кланоубийцы, а третий — семилетний ребёнок. Он был их убийцей. И было только правильно — посмотреть им в глаза в последний раз, прежде чем стать вором доудзюцу. Они были правы, говоря, что Обито — неудачник. Просто они ошибались в том, в чём именно. Они думали, он слаб. Что кровь у него не та, тело хилое. Они ошибались. Дело было не в силе и не в крови. Не в Шарингане или его отсутствии. Вопрос был в другом — в средствах и в цели. В вопросе, чего ты хочешь достичь. И каких тел тебе потребуется, чтобы дойти до этой цели. Думаешь ли ты, что имеешь право менять мир? Вопрос был в этом. Каждый шиноби имеет черту, которую не переступит. Так говорят. Говорят, это помогает не сойти с ума. Что твои пределы определяют, кто ты есть. Что это держит тебя на ногах и не даёт кошмарам пожрать тебя заживо. Обито фыркал. Все мы шиноби. Какие уж там черты? Но ведь он делает это ради мира. А они? Он оправдывался. Это тот самый дерьмовый случай, когда ты ставишь себя выше других и отмахиваешься от крови на руках — потому что всё ради мира. Так Обито и провалился. На каждом этапе. В каждом выборе. Средства или цель? Отказаться от своей мечты ради морали? Или позволить себе всё, если конечная цель — сделать мир лучше? Каждый раз черта сдвигается. Снова и снова. И, наконец, в ту ночь… Она была стерта. В тот момент, когда Обито стал кланоубийцей. Когда он взвесил весь мир и свою семью — и бросил родную кровь в огонь. Когда он посмотрел в глаза старой Кагуре и вспомнил, как носил её сумки по Конохе, — в тот момент, когда вонзил кунай ей в грудь. Когда встретился взглядом с стариком Кэндзо — и вспоминал, как тот его отчитывал — прежде чем перерезать ему горло… Обито решил, что повзрослел. Он думал, это и есть взросление. Что теперь он, наконец, перестанет чувствовать вину. Это обжигающее чувство в груди, которое грозило выжечь всё изнутри и оставить лишь тень мальчишки, каким он когда-то был. Будто по венам течёт жидкий огонь, поднимается к горлу, распирает изнутри. Он думал: когда всё закончится — это пройдёт. Эта удушающая, ужасная, невыносимая — Вина. «Я окончил академию», — мрачно пошутил Обито. Шутка, чтобы не сойти с ума в крови и гное. Чтобы не вспоминать снова глаза старика Юхико или крик Юри. Пытаясь остаться на плаву — на суше — хотя тонет. В лёгких кровь, но чья — уже не разобрать. Он убил слишком много. Слишком много, чтобы помнить лица. Наверное, теперь должно было стать легче. Обито ошибался. Это никогда не было вопросом силы. Это всегда был вопрос: На что ты готов пойти? (И Обито оказался недостаточно мудр, чтобы понять — это был подвох. Один шаг — и ты уже прошёл целую милю. Он убил родного, пролил кровь своей семьи, и тем самым окончательно вымостил себе дорогу в ад.) Иногда Обито просыпается и хочет выдрать себе глаза. Оба глаза теперь принадлежат ему, и всё же… Иногда он забывает это. Иногда он смотрит в зеркало и думает — какую жизнь видел этот глаз до того, как Обито забрал его у владельца? Что он пережил? Что успел увидеть? Обито не плачет. Он давно разучился. Это чувство ушло вместе с ним — тем, кем он был, когда ещё только учился быть настоящим шиноби. Оно ушло в тот самый момент, когда он вонзил кунай в спину бедняге Тэру. (Они ведь были знакомы. Бедный старик Тэру всё время жаловался на спину, а Обито смеялся и дразнил его — мол, ты уже совсем старый, дед. Тэру лёгонько стучал по нему своей тростью, а Обито смеялся ещё громче, и его бабушка приходила за ним, и Тэру жаловался ей, а она качала головой… Сейчас всё это не имеет значения. Когда-то они были знакомы.) И вот Обито просто лежит, открывает глаза и не плачет — только сжимает кулаки и молится, чтобы всё прошло. Но, как в придачу ко всему, в голове гудит низкий рёв — мерзкое напоминание о ещё более мерзком монстре, который должен был либо умереть, либо исчезнуть… но почему-то он снова здесь. Джуби — древний зверь. Обито умер, так и не узнав, что с ним стало на самом деле. Первый вариант — его снова запечатали в луне. Но если так, почему он теперь внутри него? Второй вариант — зверь победил, и мир погиб. Но если это так, как тогда выжил Обито? Если мира больше нет, и Обито не должно быть. Умерли все, а он каким-то образом продолжает просыпаться. И не просто жить, а жить с Джуби внутри себя. Но, возможно, есть и третий вариант. То, чего вообще не должно было произойти. Джуби вернулся — но не совсем. Он вернулся и застрял с Обито. Связан с ним, потому что когда-то Обито был его джинчуурики, и теперь даже адская участь быть рядом с ним — лучше, чем снова быть запечатанным в луне. Может быть, когда Обито потянулся к луне и разрушил её — между ними образалась связь. Джуби и он. Наверное, для мира это даже хорошо. Лучше уж так — зверь заперт в бывшем сосуде, чем на свободе. Но что насчёт самого Обито? Обито достаточно знает о джинчуурики. Достаточно, чтобы понимать, как всё работает. Они живут и носят зверя внутри до самой смерти. Умирают, и зверь передаётся дальше. Если джинчуурики умирает вместе с ним внутри — зверь восстанавливается спустя несколько лет. Но что насчёт Обито? Он — проклятие. А проклятия? Живут вечно. Если его изгнать… Что если Джуби восстановится? Мир не выдержит, если Обито рискнёт этим ради одной лишь надежды. Ради наивной догадки. Ради желания освободиться от вечной жизни без жизни. Джуби — не просто монстр. Это нечто куда более извращённое и ужасное, вопящее голосами тысячи и одной души. Когда-то, чтобы остановить его, потребовалась сила самого Мудреца Шести Путей. Он разорвал зверя на девять частей и разделил их, превратив в отдельные бедствия. А Джуби — это все девять бедствий, слитых воедино. И ещё больше. И теперь это существо сидит в нём. Царапает разум. Оглушает уши. Оно чего-то хочет. Но чего — Обито не знает. Убийства? Геноцида? Матери? К чёрту, Обито не умеет переводить с «рыка». Он лишь знает одно: он ненавидит его в ответ. Ненавидит всей душой. Джуби ненавидит, что застрял с ним? Ну так Обито ненавидит, что он застрял с ним! Сказать, что это неприятно — значит не сказать ничего. Если бы у Обито была хоть какая-то гарантия, что он может утащить зверя с собой в смерть — он бы сделал это прямо сейчас. Но гарантии нет. И вот они — два отвратительных существа, застрявших друг с другом потому, что карма существует, а Мадара, похоже, — нет. Так и живут: узник и тюремщик. Джуби — за массовое уничтожение. И Обито — тоже. Не хватает только Мадары. — Заткнись, — бросает Обито Джуби. В ответ — лишь низкий грохочущий рёв, бьющий по ушам. Чувство, похоже, взаимное. Хотя к чёрту его знает. Они не могут нормально общаться, а в жилах Обито нет крови Мудреца Шести Путей, чтобы понимать. (Ну, может, и есть. Учитывая клетки Хаширамы и всё такое. Но пока это ему ничем не помогло. Джуби по-прежнему рычит, и всё это звучит как бессмысленный, бесконечный шум в голове Обито.) День начался дерьмово. Обито уже это понял.

***

Осознание того, что проклятия начали относиться к нему иначе, — дерьмовое чувство. Раньше они просто проходили мимо, пока он сам не хватал их за шиворот — или за что там у них было. Те бубнили бессмысленные фразы, жаловались на всякие мелочи, или просто несли откровенную чушь. Смотрели вперёд своими глазками-пуговицами — вроде бы на него, но на самом деле сквозь него. Он был частью безликой толпы. До тех пор, пока не начинал убивать их. По крайней мере, так было с более слабыми. Сильные же — они сразу чувствовали угрозу и нападали. Это даже чем-то знакомо. Навевает воспоминания — о днях, проведённых под солнцем Суны, в тени Конохи или под облаками Кумо. О том, как он просто ходил среди обычных людей, просто был — дышал, двигался, шёл в потоке. Сливался с толпой, несмотря на странную маску и плащ с головы до ног — потому что он просто был одним из них. Мирные жители склонны не обращать внимания на странности, списывать всё на «причуды шиноби». Но теперь всё по-другому. Сильные проклятия уже давно отправлены Обито в ад — теперь остались только слабые. Такие, которых можно раздавить, как жука, стоит только захотеть. Он ожидал, что они снова будут смотреть сквозь него. Но нет. Теперь они смотрят на него. Своими бусинками-глазами. Осознанно. Целенаправленно. В их взгляде — тысяча и одно слово, но никто из них ничего не произносит. Напротив — гнетущая тишина, пока Обито идёт по коридорам больничного здания. Он слышит цокот когтей, шорох когтистых лап, скрежет костяных конечностей — как они спешат прочь, разбегаясь по углам, словно насекомые от огня. Они формируют вокруг него пузырь. Смотрят — но не приближаются. Воздух будто вибрирует, словно они чего-то от него ждут. Обито не знает, чего именно. Он пришёл, чтобы перебить их всех. Чтобы вернуться к привычному распорядку, снять напряжение, сделать мир хоть немного лучше. И всё же они смотрят — и это… Джуби издаёт низкий, довольный звук. Точно кот, который только что сожрал канарейку. Проклятия расступаются перед ними. Смотрят вверх — на них. Обито не знает, какого чёрта здесь происходит. Но он точно знает — ему это не нравится.

***

Сказал бы Юта, что ему нравится находиться в завуалированной больнице в час ночи? Конечно нет — он же нормальный человек. Но потом сэнсэй Годжо бросил что-то вроде: — Упс, прости, Юта-кун, совсем забыл упомянуть, что твой предок — ну, немного полуночник. Возможно, это связано с проклятиями — кто знает, может у его предка биоритмы были совсем не как у обычного человека, но Юта записывает это себе в копилку «надеюсь, что мы не родственники». Хотя, если быть честным, он и сам понимает, что просто пытается себя обмануть. Потому что способность к копированию? Это вещь слишком уникальная. Что-то в духе «в пределах одного клана, давным-давно, в истории дзюдзюцу». Но Юта всё равно надеется. Пусть и напрасно. Он чувствует знакомое нервное подёргивание в пальцах, в венах, по всему телу, пока идёт по коридорам. Частично это из-за проклятий и их поведения под покровом завесы. Они стали злее — в этом Юта уверен. Они нападают на него, будто он собирается у них что-то отнять. Хотя на самом деле Юта ничего у них не забирает. Но смотрят они на него, как на злодея. Наверное, для них он и есть злодей. И атакуют с такой яростью, с какой раньше даже сильные проклятия не нападали. Обычно они держались вместе, а при малейшей угрозе разбегались. Но сейчас? Они сражаются так, словно другого выхода нет. Юта теперь отлично понимает, что имел в виду сэнсэй, когда говорил о бое с загнанным в угол зверем. И да, это чертовски неприятно. Другая часть его тревоги — это цель его визита. Его предок. Учихa Обито. «Обито» — означает уважаемый человек. Старое имя. Для старого проклятия. Хотя, наверное, родители Учихи Обито вложили в это имя доброе намерение. Чтобы назвать своего ребёнка так, нужно было о нём заботиться. Это не имя, которым называют в надежде на великие подвиги или карьеру могущественного мага. Это просто… Просто забытые родители и их тихое желание, чтобы их ребёнок вырос достойным. Чтобы стал хорошим человеком. Стал кем-то, кого уважают. Простое и скромное благословение пары взрослых, обращённое к младенцу, который ещё ничего не знает об этом мире. Имя Учихи Обито плохо сочетается со статусом проклятия. И чем дольше Юта об этом думает, тем горче становится. Какая ирония, в таком печальном ключе — имя, наполненное добром, — и такая судьба. Всё перечёркнуто, просто потому что кто-то однажды решил, что лучше сохранить тебе жизнь, чем позволить быть счастливым. Юта пытается представить Учиху Обито — и выходит нечто размытое. Он воображает старика, может быть, с седеющими волосами и глубоко посаженными глазами. С тёмными, как у него, волосами и такими же чёрными глазами. Человека, который выглядит «достойно». В одежде той эпохи. С печальными, очень печальными глазами. Человека, который медленно, но верно теряет рассудок. Он на секунду задумывается — а могли бы они быть семьёй? Если бы Учиха Обито родился позже, а Юта — раньше? Могли бы они поладить? Глупая мысль. Он это понимает. Но она всё равно время от времени возвращается, особенно когда он пытается мысленно нарисовать лицо проклятия и оно постепенно становится всё более похожим на то, что он мог бы увидеть в зеркале лет через двадцать. А потом он сталкивается с реальностью — с мужчиной, которому, кажется, лет столько же, сколько сэнсэю. Мужчина смотрит прямо на него. Юта не замечает, когда именно это произошло, но проклятия уже давно не шипят ему в спину. Вокруг — странное, тягучее безмолвие. У этого человека не седые волосы. Они белоснежные. Глаза — тоже чёрные, но намного глубже, чем у Юты. Будто кто-то окунул их в тушь. Одежда странная. Манера держаться — замкнутая и настороженная. И на одной стороне лица — шрамы. Но самое главное… — Он умер молодым. Не так рано, как Рика, конечно. Но и не в старости. Проще было представить, что он умер где-то в пятьдесят, чем осознать, что перед ним мужчина, чей возраст — примерно, как у Годжо-сэнсэя. Взрослый, да. Но ещё не до конца сформировавшийся. Да, он старше Юты. Но не настолько. Юта с мрачным интересом задаётся вопросом: а были ли его родители на похоронах собственного сына? — Кто ты? — спрашивает мужчина. Голос у него хриплый, грубый, будто он давно не говорил. Ну, логично, думает Юта отстранённо. Если Учихa Обито был в спячке столетиями… Разговаривать было особенно не с кем. Юта осознаёт, что избегает прямого ответа. Даже несмотря на то, что Годжо-сэнсэй поклялся его защитить, стоять вот так перед проклятием и признать родство — это всё равно пробирает до костей. Но он знает, что больше нельзя тянуть. Поэтому он открывает рот и говорит: — Я твой потомок. Фраза разносится эхом по коридору. Проходит миг. Потом другой. Кажется, будто проходит вечность. В воздухе что-то сгущается. Точно груз, висевший на тонкой нити, вдруг… обрывается. Мужчина смотрит на него алыми, алыми глазами и спрашивает: — Доказательства? Одно единственное слово. Простое. Но… Юта задыхается. На языке — вкус горечи. В горле — ком вины. В груди — что-то острое, рвущееся наружу, словно безумие. Что-то оборвалось. Лицо мужчины теперь кажется другим — его глаза закручиваются, бурля красным, красным, красным. — У меня нет семейного древа, которое можно предъявить, — спокойно говорит Юта. Слишком спокойно. Пожалуй, за это стоит поблагодарить Рику — она воспитала в нём стойкость. — Но я могу копировать техники. Он делает паузу, чтобы посмотреть на мужчину, надеясь, что сэнсэю пока не придётся вмешиваться. — И, как я слышал, ты тоже? Вышло неуверенно. Но, кажется, лучше ничего не выйдет. Мужчина смотрит на него. За его взглядом — буря. Ураганы, торнадо. Он изучает Юту, будто ищет в нём что-то, чего никак не может найти. И от этого нехватки задыхаются оба. — Мы не особо похожи внешне, но… — Юта после паузы указывает на волосы, криво усмехается. Да, у них мало общего. — Но с тех пор, как ты… ну… и как я… прошло много времени. Можно было бы выразиться красивее. Но Юта уверен: пусть кто угодно, кроме сэнсэя, попробует говорить изящно, когда над тобой нависает такая угроза. Молчание. Секунда. Другая. Будто бесконечность пронеслась — и одновременно ничего не изменилось. Мужчина смотрит на его волосы, на глаза. И наконец открывает рот: — У меня были чёрные волосы. Безобидное заявление. Простое. И всё же — важное. Юта задумывается, что же произошло, что сделало волосы мужчины такими белыми. Что выжгло из них цвет? Может, нарушение естественного хода вещей? Или показатель истинного возраста. Но, важнее всего… — …ты веришь мне? Юта бы себе не поверил. Но он должен. Ты ведь помнишь, что нужно сказать, да, Юта-кун?

***

У мальчишки чёрные волосы и глаза. Обычное дело, замечает Обито. На шумных улицах этого странного города, в этом месте. В Конохе было так же. Только Учиха были… Больше. Более чёрные волосы, более глубокий взгляд, более резкие черты. Это трудно описать, но если поставить Учиху рядом с кем-то, у кого схожие черты — сразу становится понятно: «А, вот оно что». Это нечто, что невозможно выразить словами. Просто… взгляд Учихи. У мальчишки он есть. Отчасти. Может, дело в том, как у него волосы разделяются на пробор, или в разрезе глаз, или просто… Может, Обито себе придумывает, может, он уже… Просто этот мальчишка немного напоминает Саске. Даже меч, перекинутый через плечо, а не подвешенный на поясе, напоминает Обито о том мальчике, который мог стать хорошим — а стал сломанным. Мальчик говорит, что может копировать «техники». Обито не настолько глуп, чтобы не понять, на что тот намекает. Но у мальчика нет Шарингана. Его глаза остаются упрямо чёрными, даже когда он сталкивается с другим Шаринганом. Как будто их окунули в чернила, и они отказываются окрашиваться в красный. Обито сам не знает, чувствует ли он облегчение или разочарование. Хочет ли он увидеть знакомый взгляд — или всё же предпочёл бы, чтобы мёртвые оставались мёртвыми. Потому что Обито — жалкий человек, который не может смотреть в чужой Шаринган, не вспоминая, что его собственный — фальшивка, вырванная из трупа, убитого им в холодной крови. Наверное, и то и другое. Может, мальчишка врёт. Люди лгут. Но зачем? Обито не знает. Так же, как он не знает, зачем мальчишка его вообще нашёл. Или почему он признался, что является потомком проклятия, когда выглядит как полноценный маг. В это трудно поверить, правда. Что клан Учиха как-то дожил до сейчас, когда бы это «сейчас» ни было. Если быть честным, Обито думал, что клан Учиха исчез вместе с Саске. Саске пожертвовал своим будущим ради своих целей. Он — свеча, сгоревшая слишком ярко и слишком быстро. Саске — мальчик, который потерял всё и скорбит об этом до сих пор, так и не сумев повзрослеть. Саске, того последнего, что видел Обито, даже близко не был готов ни к примирению с командой, ни тем более к созданию семьи. Так что да — сложно поверить. Сложно смотреть на мальчишку перед собой и представлять, что у Саске могла быть семья. И что эта семья выжила и дошла до будущего. Это и есть будущее? Возможно, это не другой мир, а просто время вперёд. Шаринган давно исчез? Проклятие, что изводило клан Учиха, просто… исчезло? Все эти годы конфликтов, войн, страданий… И всё просто ушло, с течением времени? Что-то подступает к кончику языка — горькое. Что-то давит на грудь — тяжёлое. Обито в другом времени, в другом месте, и… Возможно, он смотрит прямо в лицо потомку собственной крови. Потомку семьи, чьей гибели он поспособствовал. Может, он ошибается. Может, мальчишка врёт. А если нет?

***

Мужчина пожимает плечами. Небрежное движение, за которым может скрываться бесконечное множество смыслов. Но важнее всего — это не отказ. — Ты маг, — говорит он, игнорируя вопрос Юты. Это утверждение. И Юта знает, что возразить невозможно. Оба понимают: мужчина не ответил на вопрос Юты. И оба понимают: Юта не может заставить Учиху Обито ответить. Юта кивает. — Так зачем заявляться ко мне и называть себя моим родственником? — спрашивает мужчина. Его голос снова ровен, как отполированное зеркало. — Я же проклятие. Да, очень хороший вопрос. — Не думаю, что им это понравится, — говорит проклятие. В его голосе есть оттенок насмешки, как считает Юта. В этом есть история, наверняка. И «они» — это старейшины. А если верить рассказам Годжо-сэнсэя, между Учихой Обито и старейшинами точно была история. — Не понравится, — признаёт Юта. Потому что это правда. Его бы давно казнили за Рику, если бы не Годжо-сэнсэй. И Юдзи давно бы уже мёртв, если бы опять-таки не Годжо-сэнсэй. — Тогда зачем ты здесь, маг? — вопрос прямой, резкий, абсолютно лишённый деликатности. Юта думает, что проклятие сбито с толку так же, как и он сам. Если не знаешь, что спросить… — Я единственный, кто остался от моей ветви, — говорит Юта просто. — Я просто… …спроси, что действительно чувствуешь, Юта. Это звучит жалко. И даже предательски. Но… — Я просто хочу знать, почему остался только я. Потому что это правда, не так ли? Он и Годжо-сэнсэй, возможно, дальние родственники, но по-настоящему остался только он — последний из Оккоцу. Даже не побочный клан. Просто… Просто гражданская семья. Их кровь ближе к обычной, чем к магической. И Юта не имеет ни малейшего представления, как так получилось. Как они прошли путь от родства с Сугавара-но Митидзанэ до статуса обычной семьи Оккоцу сегодня. Когда-то они, должно быть, были значимыми. Наверняка большим кланом. Что-то вроде семьи Годжо, Зенин или Камо. С клановыми землями и множеством людей. А теперь остался только Юта. С фамилией, что не значит ничего. Без клана. Просто… Просто Оккоцу Юта. Последний из рода. Может, это эгоистично — задавать такой вопрос. Годжо-сэнсэй, наверное, хотел бы более достойного ответа. Но Юта не может перестать об этом думать. Каждый раз, когда смотрит на Тогэ и его семью. Или на Маки и её сложные отношения с сестрой, что, скорее всего, закончатся преступлением… Или просто на всех остальных, у кого есть кланы. А у него — нет. Хотя должен быть. Иногда он думает, что, возможно, они просто исчезли, как это часто бывает с побочными кланами. Вполне разумное объяснение. Такое случается. И всё же… Мысль не даёт покоя. Они ведь были связаны с одним из великих. Так просто такие кланы не становятся гражданскими. Когда он слышал теории Годжо-сэнсэя, то не мог не думать… А что если?.. Он не мог не думать… Если ты моя семья, и твои следы стёрли… Эта мысль — измена. Нашу семью тоже стёрли? Эта мысль — жестокость. Но мир дзюдзюцу всегда был жестоким.

***

А, — думает Обито. — Вот оно, карма.