Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Махито находится в стазисе. Это странное зрелище — может быть, даже тревожное, если бы все здесь были людьми. Но нет. Махито — проклятие. А значит, все они знают: он выживет. Вопрос только — когда он вновь станет достаточно стабилен, чтобы открыть глаза. Проклятия не такие хрупкие, как люди. Если хоть клочок от них остаётся, если их не изгнали полностью — они будут жить. Проклятия лучше людей, сказал бы Кэндзяку. Хотя тут, в этом месте, в этой компании, никто бы с ним не спорил. Все, кто собрался вокруг, верят в его идеал — верят, что он поведёт их в новый, более великий мир. Дзёго всё ещё полыхает яростью. Но это уже не тревога за Махито. Не теперь, когда изуродованное тело Махито вытащили из канализации и положили на тонкий, сухой песок у самого моря. Хотя Дзёго и не высказывается вслух, но пламя, что разгорается над его головой, и пар, вырывающийся наружу, говорят сами за себя. Он в ярости, даже если молчит, не желая нарушать натянутое, ломкое напряжение в воздухе. Возможно, он считает, что проявить заботу — значит показать слабость. — Это до ужаса по-человечески, — сказал бы Кэндзяку. Хотя, скажи он это, Дзёго, скорее всего, кинулся бы ему в глотку. Не то чтобы у него получилось. Но, в любом случае, было бы досадно потерять проклятие особого уровня после стольких лет подготовки. Хотя, теперь у него есть Сукуна. А с Сукуной в руке, проклятие вроде Дзёго уже и не так нужно. Не то чтобы он собирался говорить это вслух. Некоторые вещи лучше держать при себе, у самого сердца. Да и сейчас Дзёго натянут, как струна, достаточно, чтобы сорваться с места и кинуться на любого, кто посмеет заговорить. Его тело дрожит с того самого момента, как он увидел Махито — искалеченного, обезображенного — за той дверью. Воздух словно застыл, и никто не решается его нарушить. А теперь, после того пугающего рёва, что донёсся от проклятия, якобы причастного к случившемуся — напряжение стало почти невыносимым. Рёв был зовом, угрозой, вызовом, и от него внутри Кэндзяку зашевелилось что-то старое, забытое. Что-то, что он давно не ощущал — как будто по коже под человеческой оболочкой поползли крошечные жуки. Это был именно такой звук. Тот, что заставляет напрячься всё внутри. Призыв и предупреждение в одном. Нет, страха он не чувствует. Страх остался где-то в прошлом. Лицо к лицу с новорождёнными мирами, взлётами и падениями великих — всё это давно стерло понятие страха. Когда ты наблюдаешь, как легенды умирают, а ты продолжаешь жить — ты перестаёшь бояться. Но это… это было нечто иное. Словно древний инстинкт, давно забытый, шевельнулся даже в человеческом теле. И это — да, это действительно интересно, признаёт Кэндзяку. Мысль о том, что его инстинкты, которые он давно укротил и сделал послушными, вновь поднимают голову — это интригует. Это нечто, чего не случалось давно, очень давно. И ему почти хочется разрезать самого себя, вывернуть наружу, чтобы понять — что же за механизм сейчас тикает внутри? Но, увы, если он — или, по крайней мере, нынешний «он» — попробует вывернуть себя наизнанку, то, вероятно, умрёт. Хотя, возможно, и нет. Но всё равно это было бы бессмысленно. Да и инстинкты из внутренностей не достанешь. Это было бы… глупо, размышляет Кэндзяку. Прошли века с тех пор, как он слышал, чтобы инстинкт говорил ему: «Сражайся или беги. Что выберешь?» Такой рёв заставляет сжаться, будто перед ударом. Заставляет вскинуть голову к небу и думать: какие духи проклятий сегодня в настроении устроить бойню? Какие дворцы или горы снесут они просто так, по прихоти? Это чувство похоже на те древние человеческие ритуалы и обычаи — что приходят и уходят, а за ними остаётся только пыль. На одно короткое мгновение, услышав тот рёв, Кэндзяку напрягся. Будто ждал — сейчас что-то упадёт. Землетрясение? Тайфун? Он почти ощутил, как по венам пробежала дрожь — и захотел сказать: — О? Что это у нас тут? — и взглянуть в лицо странной, новой силе, что пронеслась по Японии и оставила её в руинах. Но потом, так же резко, как и появилась — сила исчезла. Это было… чересчур резко. И от этого Кэндзяку только хмурится и чешет подбородок. И ничего не находит. Проклятие, которое увидел Ханами, несомненно, имеет человеческую форму. Значит, оно рождено человеком. Из страха. Из ненависти друг к другу — что-то в этом роде. И всё же, тот рёв был звериным. В нём не было ни капли человечности. Ничего сдержанного. Он разнёсся по миру, бросив вызов — смейте подойти, смейте приблизиться — и вас разорвут на кровавые клочья. Это не тот страх, что человек испытывает перед другим человеком. Это страх перед чем-то куда более чудовищным. Перед тем, чего Кэндзяку не чувствовал уже, быть может, вечность. Он уже давно сбился со счёту — сколько проклятий пришло и ушло, но он помнит, какими они были. Их следы в истории подобны каракулям на песке — смыты приливами новых эпох. А сам Кэндзяку не такой, как они. Он не надпись на песке — он самая песчинка. На ней отпечатана история, но она переживает всех своих создателей. Проклятия нынешнего времени — уже не те. С ходом времени век огромных чудовищ и жестоких духов давно канул в лету. Люди больше не боятся неизведанного. Их больше не пугает архаика. Не будет больше легенды о Кьюби. Не будет чудовища, подобного Сютэн-додзи. Теперь проклятия вынуждены восполнять недостаток чистой мощи — хитростью и коварством. Их звериная кожа давно сброшена. Теперь они — отражение страхов человечества перед самими собой. Они становятся всё умнее, всё человечнее — чтобы соответствовать своим создателям. Так идёт время. Так сменяются эпохи. Так передаётся пламя от одного поколения к другому. Так проклятия меняют облик — чтобы стать лучше, сильнее, страшнее. Эволюция проклятий стремительна и беспощадна. Чтобы выжить — надо быть сильным. И неважно, насколько ты силён, если даже Король Проклятий может быть расчленён и запечатан на многие поколения. Если даже великий Сукуна был запечатан — что тогда может сделать ты, ничтожное проклятие? Что тебе остаётся, если ты слабее? Кроме как эволюционировать — и расти вместе с течением? Стань лучше. Стань умнее. Прячься. Спасайся. Так они и живут. Становясь всё умнее, всё сильнее — гонясь за этой вечно ускользающей идеей «предназначения». Хотя, конечно, вся эта теория об «эволюции проклятых духов» — сплошные домыслы. Но если уж и есть в этом мире кто-то, чьи домыслы заслуживают внимания, когда речь идёт об изменениях в природе проклятий — так это Кэндзяку. Да и кто его опровергнет? Тенген? Он и так уже полжизни сидит в теле дерева — или что у него там сейчас. (Хотя, может, Тенген и не виноват в том, что стал деревом. Но Кэндзяку всё равно считает: мог бы найти себе занятие получше. Например, помочь человечеству эволюционировать, а не заниматься созданием каких-то там барьеров. Но кто он такой, чтобы осуждать жизненные выборы бессмертного мужчины, чьи мозги, возможно, давно сгнили? Боже, Кэндзяку просто в ужасе от мысли, что его собственный разум может сгнить. Хорошо хоть, он не как старый Тенген. Бедный Тенген. Сознание гниёт, а тело уже давно не молодо. Надо бы помочь ему как-нибудь.) На самом деле, тема действительно интересная — хоть и страдает от нехватки материала. Просто не так много тех, кто живёт достаточно долго, чтобы это задокументировать. Впрочем, маги пытаются — но, честное слово, у них это выходит из рук вон плохо. Не потому, что они не наблюдательны. О, как раз наоборот — когда их собственная жизнь висит на волоске, у них даже звериные инстинкты включаются. А может, дело как раз в их наблюдательности. Потому что маги, на самом деле, не способны видеть проклятия за пределами самих себя. Эгоистичные создания. Они видят проклятие — и пишут обо всём, кроме того, как оно меняется. Пишут только о вечном «настоящем». Смотрят только на него. Не заглядывают ни в прошлое, ни в будущее. А жаль. Но чего ещё ожидать от такой узколобой кучки. Но как бы там ни было, старые проклятия и их былое величие ушли. Сейчас на сцену выходят те, кто всё более и более походит на человека. И внешне, и в мыслях. Кэндзяку считал себя одним из последних стражей старой эры в современной Японии. Он пережил остальных — потому что он лучше, сильнее, могущественнее. И это естественно. Одни проклятия рождаются, чтобы править своей эпохой. Другие — чтобы изменить само человечество. Кэндзяку рожден для большего, чем просто правление. Он не похож на своенравного Кьюби. И не похож на заносчивого Сютэн-додзи. Ему не нужна слава. Не нужна дурная известность. Боже, спроси кого-нибудь — и никто даже не вспомнит, кто он такой. И в этом, как считает сам Кэндзяку, он весьма скромен. К тому же, править — это обременительно. Особенно если ты стремишься изменить само человечество. Как тут проводить исследования над эволюцией человечишек, если ты постоянно занят какими-то налогами? Ну, это по-человечески. У них всё через налоги. Но Кэндзяку — он отвлекся от темы. У людей свои глупые налоги, у проклятий — ритуалы с жертвоприношениями. По сути, одно и то же, если не считать крови в конце дня. И потом, проклятия, рождённые, чтобы править, живут всего одну эпоху. А Кэндзяку? Он живёт дольше, чем длилось любое правление проклятого духа. Он — один из последних. Но, похоже… появился ещё один. Кэндзяку знает — он бы запомнил. Да и рёв этого создания не оставил бы сомнений. Нет, он раньше такого не слышал. А если судить по этому рёву — уж он бы точно запомнил. Тем более что у Кэндзяку, надо признать, прекрасная память. (Не то чтобы кто-то ещё мог вспомнить, каким был вкус рыбы в эпоху Хэйан, но Кэндзяку, разумеется, помнит. Тенген? Этот нелепый древний пень? Тьфу, даже думать неохота.) Так что да — скорее всего, это действительно новое проклятие, раз уж даже Кэндзяку не может его распознать. Древнее проклятие, рождённое в современности. Разумеется, если оно и правда новорождённое. Потому что, в сущности, Кэндзяку не может доверять ни одному источнику, кроме самого себя. Ханами и Дзёго стараются, правда стараются, но до особого ума им далеко. Проклятия, конечно, эволюционировали, стали умнее, но не до той степени. И всё же — если всё вышеописанное верно, то это древнее проклятие, рождённое в новом веке. Так не рычат современные проклятия. Этот рёв был яростным, грубым, наполненным звериным желанием брать, брать, брать. И пугает не сам факт, а то, с какой скоростью это проклятие изменилось. Как оно от современного проклятия превратилось в древнего зверя. Кэндзяку пока не может уловить, что именно произошло — но как только Махито очнётся, несомненно, он что-то прояснит… Вот только для этого Махито нужно очнуться. Что иронично, учитывая, как он обычно без умолку разглагольствует о душах, морали и философии из дурацких человеческих книжонок, которые где-то нарывает. (Темы, конечно, интересные, но на десятом монологе про то, что души — это блестящие камушки и как это связано с природой человечества, уже начинает мутить.) А теперь, когда Кэндзяку нужен этот пустозвон — он молчит как могила. Он хочет вздохнуть тихо, устало — но выходит лёгкий, чуть игривый смешок, хотя совсем не по его воле. Привычка давно усопшего человека. Давно изгнанного, вычищенного из тела, заменённого на что-то новое. Что-то лучшее. Это, на самом деле, завораживает — как глубоко могут быть вбиты в тело привычки одного-единственного человека. Кэндзяку давно к этому привык. — След от проклятия к чему-нибудь привёл? — спрашивает он. Голос его, уже привычный, звучит лениво, с протяжкой. Слова стекают с языка медленно, губы чуть кривятся в насмешливой полуулыбке — опять же, не по его воле. Ханами выглядит встревоженным. Качает головой с бессильным жестом. — Нет. Бровь Кэндзяку сама собой приподнимается, а рука опускается под подбородок в задумчивом жесте. — Совсем никуда? Ханами снова качает головой, и на этот раз в движении сквозит раздражение. Он, без сомнений, обыскал всё вдоль и поперёк, но не смог найти ни малейшего следа загадочного проклятия, которое едва не убило их товарища. Кэндзяку мог бы сказать, что это… по-человечески. Мог бы, но тогда его, наверное, просто вышвырнули бы вон со смехом. Для проклятий быть «человечным» — слабость. А слабость им не к лицу. Они не люди. И слишком хорошо это знают. Проклятия могут проявлять сочувствие. Но не к людям. Это как со жучком под ногой — ты же не испытываешь к нему жалости, когда наступаешь? Или как тигр — он ведь не смотрит на кролика с мыслями: бедняжка. Скорее: Почему сильные должны защищать слабых? Кэндзяку хочется рассмеяться. Или… быть может, это не он хочет смеяться, а кто-то другой. Кто-то, кто когда-то был этим телом. Смех некрасивый. Но, по его мнению, довольно привлекательный. Вроде как соответствует вкусам этого времени — и он, кажется, им вполне соответствует. Или, по крайней мере, его сосуд. «Он» — выше среднего во многих смыслах. Хотя «привлекательность» — пожалуй, самое бесполезное из всех достоинств, доставшихся ему в наследство. На этот раз ему действительно повезло. Чего не скажешь о Махито. Пожалуй, ему выпало невезение.

***

Кэндзяку — не первый, кто увидел пробуждение Махито. У него есть дела поважнее, чем тратить жизнь на то, чтобы наблюдать за тем, как кто-то пребывает в стазисе. Но, стоит признать, он был одним из первых после этого. Впрочем, не то чтобы вокруг толпилась очередь из проклятий, ожидающих пробуждения Махито, чтобы быть в «топ-пятёрке» хоть сколько-нибудь значимым достижением. На деле он стал четвёртым, кто увидел, как Махито открыл глаза. Что не особенно впечатляет, если учесть, что всего-то четверо и ждали его пробуждения. Тем не менее, они собрались. И теперь затаили дыхание, ожидая первых слов, которые сорвутся с губ Махито. Махито моргает один раз. Потом другой. Его глаза раскрываются навстречу вечному солнечному небу внутри домена Дагона. Ему почти не нужно времени, чтобы привыкнуть к свету — если вообще нужно. Но в его взгляде есть что-то… растерянное. Он смотрит вверх, словно не до конца понимает, что видит. А потом резко садится. Так внезапно, что Ханами тянется к нему с беспокойством, а Дзёго бурчит: — Ты чего, Махито? Махито не отвечает. Он молчит, продолжая смотреть на солнце, а затем поворачивает голову к ним и спрашивает: — Луна красная? — Что? — тут же реагирует Дзёго. Он всегда такой: лезет первым, не подумав. Типично, в общем-то, для проклятий особого ранга, которые не знают своего места. Хотя… польза от него есть. — Луна, — повторяет Махито, как будто Дзёго слабоумный. И в этом Кэндзяку, в целом, с ним согласен. — Она красная? — Нет, Махито. Почему ты это спрашиваешь? — отвечает теперь Ханами. В его голосе слышится тревога, как будто он хотят вытрясти из него то, что с ним произошло. У Кэндзяку нет сомнений, почему Махито задал этот вопрос. Пазл складывается легко. Между тем, каким был Махито — одержимым душами — и тем, каким он стал сейчас, может быть лишь одна причина. Та встреча. Та самая с тем проклятием. Остаётся только загадка — «красная луна». Видимо, её видел только Махито. Кэндзяку уверен: если бы кто-то ещё увидел нечто подобное, он бы уже об этом знал. К тому же, сейчас нет ни времени, ни условий для полного лунного затмения. И вряд ли именно такое зрелище Махито бы запомнил, даже на грани смерти. Значит, остаётся только одно: домен. Красная луна в домене — не такая уж редкость. Эстетически, может, необычна, но в доменах пейзажи постоянно искажаются. Всё это — отражение восприятия силы, сплав извращённой природы проклятой энергии. Так что красная луна — не чудо природы, а отражение самого проклятия и того, что оно собой представляет. Красная луна. Возможно, символ страха человечества перед сверхъестественным. Но это слишком размыто, чтобы делать выводы. Люди боятся многого. Не так, как прежде, но страхов всё ещё хватает, чтобы питать новорождённые проклятия. Однако проклятия особого ранга рождаются не из эфемерного страха. Их основа — нечто конкретное, история. Просто «призрак» — слишком абстрактное понятие, чтобы стать сильным проклятием. Каждый представляет себе «призрака» по-своему. Чтобы стать по-настоящему могущественным, проклятие должно иметь облик. Например, как Кутисакэ-онна — женщина с разрезанным ртом. Призрак, которому дали лицо. Имя. И это уже вызывает настоящий страх — страх, который способен породить проклятие, питающееся историями, рождаемыми самими людьми. Но про «красную луну» в последнее время ничего не слышно. И если бы было — Кэндзяку наверняка бы знал. Так что, Махито… что ты увидел? Вопрос, на который, кажется, придётся искать ответ самому Кэндзяку, потому что никто здесь, похоже, не замечает, насколько странно ведёт себя Махито. Разочаровывает. Но, опять же, он и не рассчитывал на них изначально. — Что произошло в том столкновении, Махито-кун? — спрашивает Кэндзяку любезно, выходя вперёд. Он встаёт перед Махито, глядит на него сверху вниз с улыбкой, которая не доходит до глаз, но выполняет свою задачу. — Ну же. Ты можешь рассказать. Выбора нет, правда. Махито либо расскажет им сейчас, либо позже расскажет Кэндзяку. Выбора нет. Хотя… приятно создать иллюзию выбора. Почти как бегун, которому только что дали сигнал к старту, Махито начинает тараторить. — Это выглядело как человек, — начинает Махито, и что-то похожее на улыбку начинает ползти по его губам. — Но, э, это не человек, его душа не такая, как у нас. Она странная. Она не ощущается, как проклятия. Знаешь, это как… не совсем блестящий камень. Хотя, думаю, раньше это было блестящим камнем, но потом оно умерло, и теперь его душа вся перепутанная. На самом деле, это довольно увлекательно. Я никогда раньше такого не видел… Здесь есть над чем задуматься. Но главное… — Оно умерло? — Кэндзяку тянет слова медленно. Обычно для Махито — бредни про души и прочую чепуху, в которых он утопает. Но сейчас это уже не бессмысленный лепет. Махито кажется немного раздражённым тем, что его прервали. Но, как ребёнок, у которого отняли одну игрушку, но дали другую, он моментально цепляется за новую тему, с тем воодушевлением, которое Кэндзяку может описать только словом «новорождённый». Кэндзяку слишком стар, чтобы пытаться вытягивать информацию из уст младенцев… но, как бы то ни было, он продолжает. — Трижды, — говорит Махито, и на его губах появляется улыбка, словно он играет с новой игрушкой. — Трижды! Не один раз, заметь, а целых три! Можешь себе представить, что это делает с душой? Я всегда думал, что камень либо разбивается, либо исчезает, но нет, оно… Что бы Махито ни говорил дальше — это уже не так важно, как сам факт того, что проклятие умерло. Причём, по-видимому, трижды. — И оно СКАЗАЛО тебе это, Махито-кун? — Кэндзяку мягко подталкивает. Махито, снова, выглядит недовольным, что его бормотание вновь прервали. — Да, оно мне сказало, — говорит Махито так, будто это очевидно. Но это не так. Потому что, слишком часто, Кэндзяку замечал, что Махито смешивает факты со своими дурацкими теориями. А это значит, что он никогда не может быть уверен — говорит ли это создание правду или снова навязывает Кэндзяку свои теории, которые его, по правде говоря, совершенно не интересуют. А значит, это не одна из теорий Махито, а слова самого проклятия, которого Кэндзяку ещё ни разу не видел. А значит — во-первых, это может быть ложью. Врать проклятия обычно не привыкли. Кому им врать? Своим будущим жертвам? Или этим раздражающим насекомым, которых зовут магами? Но, всё же, с появлением разума и коварства вместо простой монструозности — естественно, что некоторые проклятия начали лгать. Хотя что именно это проклятие получит или потеряет, солгав — остаётся загадкой. Но, опять же, возможность. Во-вторых, оно может говорить правду. Тот факт, что его душа «иная» в глазах Махито, подтверждает это. Потому что, несмотря на весь его бессмысленный лепет, в одном Махито точно разбирается — в душах. А это уже куда более тревожно. Но тогда встаёт вопрос — как? Есть только один способ прожить дольше одного раза. Это умереть как маг и быть возвращённым, потому что ты не умер «как следует». Но потом, будучи изгнанным, ты умираешь снова. И это уже окончательно. После этого возврата нет. И даже это — лишь вторая смерть. А не третья. — Это фальшивое человеческое проклятие, понимаешь. Слишком уж оно похоже на человека, но… — начинает снова Махито, после очередного бессмысленного монолога о том, что «его душа другая, и, возможно, именно так оно связано со смертью, и…». — В его домене я видел его настоящую форму. Звучит это скорее как похвальба. Учитывая, что в этом самом домене Махито чуть не погиб. — Оно достаточно велико, чтобы заслонить луну, — говорит Махито с чем-то похожим на восхищение в голосе. И, о боги, неужели у нас случай «кумиропоклонничества»? — А когда оно рычит… Махито поднимает руки вверх, словно пытаясь дотянуться до упомянутой луны. — Мир рассыпается. «Человеческая форма» и «настоящая форма». Три смерти. Древнее проклятие, рождённое в современности. Ах, а что, если оно вовсе не рождалось в современности? Оно умерло трижды, верно? Однажды как маг. «Человек». Второй раз — как проклятие. «Настоящая форма». Тогда что же такое «трижды»? Трижды. Ах. Есть только один путь к «трижды». Трижды — это умереть, как Сукуна. Разорванным на крошечные кусочки и разбросанным по всей Японии. Трижды… Трижды — это быть запечатанным. И есть только одно проклятие, что было запечатано в истории дзюдзюцу. Рёмэн Сукуна. Так кто же тогда это? Если оно не лжёт, тогда… Существует ли история, которой Кэндзяку не знает? Проходит миг. Затем другой. Страшный миг, в котором мир кренится у Кэндзяку под ногами, и он слышит чей-то смех, далёкий, насмешливый, словно издёвку, звучащую его же голосом… Невозможно. Это должно быть ложью. — Махито-кун, как выглядело это проклятие? Кэндзяку не может ошибаться.