Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Юдзи умеет распознавать закономерности, когда видит их. А это? Что бы это ни было — это явно закономерность. Проклятие появляется в три часа ночи, и, похоже, Юдзи просто придётся с этим смириться. Хотя на самом деле — нет. Это не проверка на выносливость. Учиха Обито действительно даёт ответы. Но Юдзи всё равно нужен сон. А просыпаться посреди ночи от присутствия проклятия — это скорее раздражающая неприятность, чем благословение. Особенно когда мозг ещё не вышел из сонного тумана, а глаза так и норовят закрыться обратно. На самом деле, Юдзи чувствует себя довольно раздражённым. Не злым, но и не особо довольным. Просыпаться посреди хорошего сна — всегда мука. Юдзи хочет, чтобы все знали: в данный момент это проклятие стоит в одном ряду с его будильником. А это — совсем невысокий ранг. Учиха Обито просто смотрит на него. Без особых эмоций, разве что лёгкая скука в лице. Юдзи очень хочет задать несколько вопросов. Например: — Как ты держишь лицо таким непроницаемым? — Почему ты смотришь на меня, как будто я лабораторный эксперимент с испарением воды? — И вообще, зачем ты здесь? Некоторые из этих вопросов, возможно, не такие уж важные, но Юдзи всё равно хочется знать. — Твой учитель всегда так крадётся в тени? — вдруг спрашивает проклятие. Вопрос звучит неожиданно, но задан с равнодушной интонацией, будто проклятию вообще всё равно. Юдзи замечает здесь некую противоречие. Если бы было всё равно — не стал бы спрашивать. Но, может быть, это просто попытка «разговорить». Такой, знаешь, способ встать ногой в дверь. Сначала начинается с малого, а потом — бац! — тебе уже ломают дверь с ноги, и ты даже не понял, когда. Юдзи видел такие ролики. Он в курсе, как это работает. — Годжо-сэнсэй… ну, он просто такой, — отвечает Юдзи. И это правда. Нет другого способа описать его учителя. Он живёт по собственным законам, уникальный до абсурда. Кажется, Годжо-сэнсэй просто появился на свет, и с тех пор все только и могут говорить: «Ну, это же Годжо Сатору». — Понятно, — говорит проклятие, и в его лице что-то мелькает. Юдзи не может понять, что именно. Он кивает — сначала себе, потом Юдзи. — Он такой… особенный, да? Юдзи кивает. С глазами Годжо-сэнсэя, с его характером — вполне справедливо сказать, что он один такой на свете. — Он просто Годжо-сэнсэй, — повторяет Юдзи. Он и правда не знает, как описать его иначе. Он не мастер описаний, а пытаться описать Годжо — всё равно что описывать небо. Ты не можешь передать его точно. Оно меняется. То ясное, то пасмурное, то снежное. Как можно описать всё небо сразу — и солнечное, и дождливое, и ветреное — в одном человеке? Так что проще просто сказать: «Это небо». И все поймут, о чём ты. Не нужно вдаваться в оттенки заката, или как свет тускнеет под облаками, или как морозно, когда идёт снег. Слишком сложно. А Юдзи считает, что у него есть дела поважнее, чем пытаться сделать невозможное. — Годжо-сэнсэй, — повторяет проклятие. Почти так, будто насмехается. Но взгляд у него не такой. Брови чуть нахмурены, и в его лице что-то появляется — на миг, словно шёпот в ветре. И сразу исчезает. Юдзи, возможно, стоило бы не тратить силы на анализ выражения лица проклятия. Но оно почти выглядит… ностальгически. Почти как дедушка Юдзи, когда достаёт старые, потёртые фотографии своих друзей и юности. Это почти как-то самое выражение — тот самый взгляд, тот самый… «А как давно это было?», и прикосновение подушечек пальцев к лицам и заднему фону, словно можно снова погрузиться в саму фотографию. Сравнивать проклятие с дедушкой — не лучшая идея, Юдзи это понимает. Но мысли у него живут своей жизнью. — Ты его знал? — внезапно спрашивает Юдзи. Вопрос вырывается сам собой, без приглашения. Проклятие моргает, выныривая из своего нейтрального выражения лица. Хотя нет, оно по-прежнему нейтральное — только теперь чуть склоняется, к лёгкому удивлению, из-за приподнятой брови. — Конечно, — говорит Учиха Обито. В его голосе сквозит почти сарказм. Это звучит знакомо, подходит к той насмешке, что таится в изгибе его губ, к той ленивой, тягучей манере речи. Кажется, Учиха Обито всегда говорил только с сарказмом и презрением. Юдзи думает, что, возможно, таким он и был при жизни — язвительным, с остротами наперевес, с проницательным взглядом, пронзающим насквозь всякого, кто посмеет сказать глупость. — Мы встретились… с тобой. Там. А, ну это Юдзи сам виноват, что слишком много в это вложил. Хотя… действительно ли слишком? Он сомневается, что когда-нибудь узнает. — Моя вина, — говорит Юдзи. — В три утра думать сложно. Он чувствует себя бунтующим подростком. И ему кажется, что проклятие — довольное? развесёлое? — по его реакции. Улыбка на его лице меняется: становится мягче, почти с оттенком ностальгии. Юдзи снова задаётся вопросом — может, всё, что видит Учиха Обито, это старые, выцветшие фотографии? Может, всё его эмоциональное богатство — это шкала от нейтральности до сарказма, и в редкие моменты — ностальгия. Больше — ничего. Это ужасная жизнь, думает Юдзи. Жить, как будто всё вокруг — лишь старая, выцветшая фотография, а не настоящий момент. Это как читать книгу во время фильма, только хуже. Или смотреть в выпускной альбом, вместо того чтобы просто позвонить друзьям. Но, если подумать… у Обито ведь нет друзей, которым он мог бы позвонить. Они, наверное, все умерли. Так бывает со старыми людьми. Они умирают. Они умирают и оставляют тебе только воспоминания, и клятвы, которые ты понесёшь до самой своей могилы. Они умирают, и всё, что остаётся — это прах и старые, пыльные фото. И снова — сравнивать проклятие с человеком, особенно со своим дедом, — плохая идея. И снова — Юдзи не может остановиться. Он смотрит на проклятие и думает… А у тебя вообще остались их фотографии? Такая вот мысль. Он думает о том, каково это — жить после смерти своих друзей. Жить как проклятие. Он представляет, как это — умереть, а потом проснуться в другой эпохе. С одеждой, в которой умер, и с воспоминаниями, доказывающими, что ты не сошёл с ума… хотя кто знает — вдруг эти воспоминания ложные? Откуда вообще знать, что реально? Он посмотрит на календарь и подумает: нет, это неправильно, это слишком далеко в будущее, это ошибка. Он представляет, как его преследуют враги. Смотрят на него и спрашивают: — Ты проклятие? А он отвечает: — Раньше — нет. А теперь да. Такая вот мысль. И от неё у Юдзи всё внутри выворачивается. — Как ты отслеживаешь время? — спрашивает Юдзи. Сам не понимает, зачем. Вопрос не имеет значения. Или не должен иметь. Но сама мысль — жить день за днём, в безумии будущего календаря… или в полном неведении — сводит с ума. Юдзи не думает, что смог бы смотреть на дату в будущем. Это сделало бы всё реальным. Но не знать, какой сегодня день, — ещё хуже. Это как вечный кошмар, где каждый день похож на предыдущий, и… — Я отслеживал, — признаётся Учиха Обито. В его словах — тяжесть. В его улыбке — что-то кривое. А в его взгляде — нечто пронзительное. — Отмечал дни… до обещанной даты. — Учиха Обито отводит взгляд. Смотрит вверх — может, на луну, и его лицо становится чем-то неописуемым. — Она наступила. Я перестал считать. — То есть ты не знаешь, что сейчас четверг? — спрашивает Юдзи. Наверное, это ужасно глупый перебой в чём-то важном, в ответе, полном смысла. Но мозг Юдзи просто не предназначен для обработки таких вещей. Проклятие резко расхохоталось. Смех получился сухой, хриплый — но в нём было что-то притягательное. Неуловимое, едва заметное, но удивительно подходящее этой странной сущности. Что-то такое, что на миг делает Учиху Обито… живым. Если бы Юдзи сейчас разжал пальцы и взглянул прямо, ему, наверное, удалось бы уловить черты того, кем этот человек был когда-то — не только язвительным типом с колким языком, но и, может быть, весёлым, временами. Тем, кто умеет смеяться так, что ты сам хочешь смеяться в ответ. Смех, в котором есть человечность. А ведь проклятие когда-то тоже было ужасно человечным. Оно когда-то умерло — потому что хотело поступить правильно. Умерло, и стало проклятием. Было саркастичным, язвительным человеком. Но всё равно — хорошим. У Юдзи в горле пересохло, а в животе всё вдруг закипело, будто от жара. — Нет, я не знаю, что сейчас четверг, — призналось проклятие. — Разве это не то же самое, что любой другой день? Юдзи, пожалуй, может с этим согласиться. Но всё же — нет. Каждый день отличается от предыдущего. Пусть технически каждый день в его жизни связан с магией и сражениями, но люди делают его другим. Даже Мегуми, с его расплывчатым режимом, каждый день был немного другим. Люди спонтанны, и этим формируют каждый прожитый день. Он не может представить себе день, когда бы подумал: «Ага, всё опять по кругу». Это звучит как ужасно скучная жизнь. — Нет, — возражает Юдзи. — Каждый четверг — другой. Слова звучат как-то неправильно. И тут до него доходит, почему: возможно, говорить такое — жестоко. Учиха Обито и сам это знает. Он ведь когда-то был человеком. Ему не нужно напоминать, что мир меняется… если только ты в нём живёшь. Человек, известный как Учиха Обито, умер давным-давно. А теперь осталась только маска проклятия с его лицом. Сущность, живущая… — Может быть, — отвечает проклятие. Его голос снова становится нейтральным. Больше не насмешливым, не весёлым — просто ровным, как чистый холст. — Было бы неплохо увидеть четверг, когда идёт снег. Странное замечание. Снег по четвергам зимой — не такая уж редкость. Не то чтобы он идёт всегда, но бывает достаточно часто, чтобы не удивляться. Это одна из тех вещей, к которым привыкаешь. Либо начинаешь ненавидеть, либо смотришь с лёгкой улыбкой — «а, ну вот опять». Это даёт ощущение наступающего Нового года, новой зимы… А потом всё проходит, и приходит следующая зима. Обычное дело. Юдзи не думает, что проклятие имеет в виду просто снег по четвергам. Наверное, тут что-то другое, но он не может точно сказать — что. Поэтому он лишь пожимает плечами и говорит: — Ну, тогда надо подождать до зимы. Иногда люди говорят не то, что думают. Иногда они специально формулируют фразы так, чтобы они были расплывчатыми. И часто Юдзи считает, что не стоит копаться. Не нужно пытаться вытащить из слов скрытый смысл. Иногда достаточно принять сказанное за чистую монету. Даже если оно туманное… Иногда в нём и правда есть смысл. Может, Учиха Обито действительно хочет увидеть снег по четвергам. А может — и не только это. Но прожить так долго. Умереть. И потом снова жить… В другом времени. В другом месте. Возможно, давным-давно… Учиха Обито, обычный человек… обычный маг, — любил четверги, когда шёл снег. Юдзи не считает, что имеет право на подобные размышления. Но он всё равно размышляет. Он не может контролировать свои мысли и то, куда они ведут. Но вдруг понимает: сама мысль — это уже шаг к чему-то. Он не имеет права задавать такие вопросы. Но хотя бы рот он может контролировать. Поэтому он ничего не спрашивает. — Погода и правда начала холодать, — отмечает Учиха Обито. Юдзи приподнимает бровь. — Но сейчас ведь лето. Проклятие взрывается смехом. Сухим, хрипловатым, безо всякого смущения — просто лёгкое признание факта. Это тот самый смех, который означает и всё, и ничего одновременно. — Верно. После этого между ними повисает странная тишина. Юдзи вдруг осознаёт: проклятие, наверное, и впрямь не смотрит в календари. Ему, в сущности, незачем следить за временем. Зачем ему это? Оно же теперь проклятие. А проклятия не тревожатся о времени. Они просто есть. Юдзи задумывается: а чувствуют ли проклятия зной лета или стужу зимы? Боль-то они чувствуют — наверняка. Но передаётся ли это ощущение на температуру? Он сам не учёный и быть им не стремится, но его мысли уносятся туда, куда он их не звал. — Я скажу тебе, когда зима настанет, — говорит Юдзи. — Если хочешь. Это своего рода предложение. Ради чего — он не знает. Но он что-то предлагает и ничего не ждёт в ответ. Сукуна сказал бы, что это глупо, но Сукуна сейчас, к счастью, где-то там, развлекается в своём тронном зале из костей и лжи, так что пусть идёт к чёрту. Проклятие смотрит на него с секундную задержкой — будто ищет подвох, будто ждёт, что Юдзи продолжит. Словно оно не привыкло, что ему просто так протягивают руку. Это заставляет Юдзи задуматься об Учиха Обито — человеке, каким он был. Был ли он таким? Так ли обращались с сосудами? Оружие, — говорил Учиха Обито. Они были оружием. Таким, каким пользуется клан Зенин. Таким, каким Юдзи сражался на своей самой первой миссии с Нобарой. Оружие — или сработает, или сломается, а значит — выбросить и взять новое. У Юдзи перехватывает горло. Что значит — быть оружием? Это совсем не то же самое, что быть товарищем или союзником. Тонкая грань. Один — человек, другой — нет. Или, по крайней мере, Юдзи так думал… до этой минуты. Считать сосуд чем-то, что можно просто использовать — это… Это как-то неправильно, если мягко выражаться. Он вспоминает, как сломал Убийцу демонов, и подумал лишь: чёрт, вот и всё, конец ему. Но он не может — не может — так же думать о сосудах. Не может поставить в один ряд Убийцу демонов и Учиху Обито, назвать их одним и тем же. Оружие — это оружие. Человек — это человек. А сосуды? Юдзи считает себя человеком. А Учиха Обито называл их оружием. Старомодное мышление. Древнее. Давным-давно похороненное. Юдзи не хочет об этом думать. — Ты когда-нибудь видел снег? — спрашивает он вместо этого. Жалкая попытка отвлечься. Попытка вставить себе в рот слова до того, как он начнёт задавать другие вопросы. Например: что на самом деле значит быть оружием? Быть оружием… Юдзи представляет: он умирает — как лопнувшее проклятое лезвие — и видит, как Мегуми или Нобара смотрят на него сверху вниз и говорят: «Чёрт. Ну вот, минус один». Произнесённое небрежно, отстранённо. Ни капли заботы, потому что оружие — оно и есть оружие, а человек — это уже другое. Если сломается одно-два оружия — никто не заплачет. Он смотрит на проклятие. Вглядеться по-настоящему. И думает: А у тебя был хоть какой-то похоронный обряд? Хоть кто-то пришёл забрать твои останки? Или ты просто умер — где-то там, один, в поле, и твой труп оставили гнить, чтобы его растащили проклятия и черви? Проклятие пожимает плечами — изящное, почти грациозное движение. В какой-то миг оно казалось ответом. Но это не был ответ. Потому что вопрос не был задан. Потому что этот вопрос — жестокий и страшный, и Юдзи… Есть вещи, которые лучше не знать. — Видел, — спокойно говорит оно. — Это просто снег. Никакой тоски, никакой эмоции. Просто констатация. Юдзи выныривает из собственных мыслей — из образов Учихи Обито, лежащего лицом вверх, мёртвого, никому не нужного. Ведь Учиха Обито был оружием. А оружия не хоронят. — Просто холод, — продолжает проклятие. — Падает тебе на тело и тут же тает. Только раздражает. В голосе на миг проскальзывает досада. Учиха Обито щурится и смотрит в небо, будто снег может пойти в любую секунду, и он с удовольствием дал бы ему в лицо. Это… как-то по-человечески. Нет, это очень по-человечески. Прямо как ворчание офисного клерка средних лет: «Ну вот, опять дождь. И зонт, конечно, забыл». Обычное недовольство. Обычное, почти обыденное. Настолько, что Юдзи едва ли может связать его с проклятием особого ранга. Или с погибшим носителем. Юдзи сам не понимает, почему смеётся. Но смеётся. — Ага. Звучит как заноза. Что-то промелькивает в лице Учихи Обито. Мимолётное. Как старая, выцветшая фотография. А были ли у тебя вообще фотографии? Юдзи сомневается. Интересно, забывает ли Учиха Обито? Он пытается представить это. Просыпаешься однажды — и больше не помнишь глаз Мегуми. Не помнишь улыбок Нобары. Не помнишь, как выглядит причёска у Годжо-сэнсэя. Просто смутное: «Наверное, вот так?» — и сомнение в собственной памяти. Он даже не знает, будут ли у него когда-нибудь такие мысли. Или он просто сойдёт с ума. Уже давно сошёл, просто не заметил. И всё равно продолжает думать. Сколько нужно смотреть на фото, чтобы воспоминания стали сном? Сколько можно пересматривать одно и то же видео, пока не поймёшь, что провёл с этими образами больше времени, чем с самими людьми? Сколько ещё… — Сколько прошло с тех пор, как ты… — с тех пор, как умер. С тех пор, как перестал быть человеком и стал тем, что раньше убивал. С тех пор, как вдохнул в последний раз. С тех пор, как… — С тех пор, как в последний раз видел снег? Всё остальное — слишком жестоко спрашивать. Но Юдзи уже начал. Курок нажат, бегуны стартовали — и теперь он должен что-то спросить. Это глупый вопрос. Пустяк. Не тот вопрос, о которых Мегуми говорит: «Собирай информацию». Не тот вопрос, который сам Юдзи хотел бы задать. Просто мелочь. Мелочь, которая делает нелюдское — человечным. Как нарисовать глазки на ватном шарике и дать ему имя. А теперь Юдзи сам рисует эти глазки — вопросами. Медленно, шаг за шагом, собирая головоломку, в которой всё меньше проклятия и всё больше — Учихи Обито. Но он не может остановиться. Как лавина — стоит увидеть первую крупицу человеческого, и всё. Панцирь проклятия трескается, а внутри — голос, история. Как ящик Пандоры — открыл, и назад дороги нет. Это жажда. Это желание родства. Это — смотреть на Учиху Обито и думать: А если бы ты родился в это время? Или я — в твоё? Были бы мы товарищами? Приняли бы меня другие сосуды? Что бы они подумали обо мне? Юдзи не может перестать думать. Не может перестать хотеть. Он ведь был в порядке с тем, чтобы быть сосудом. Ну сосуд, и что с того? Одиночка, с печатью срока годности. Просто реальность. Но теперь — нет. Теперь есть кто-то ещё. Был кто-то. Сосуды — раньше. А теперь — только он, только Учиха Обито. Один-единственный рассказчик. И он молчит. Говорит что-то бессмысленное. Смотрит на Юдзи так, будто тот — старая фотография. Вглядывается, будто вспоминает. И это так по-человечески. Но Юдзи всё ещё чувствует проклятую энергию в его теле. Злобную, вязкую, ядовитую. Энергию, что орёт как тысяча ногтей по доске. Как хор сожалений и ярости. Юдзи думает, что знает, чем эта история закончится. Однажды… Однажды Учиха Обито перестанет быть Учихой Обито. Юдзи сам не знает, почему ему так важно. Он хочет узнать его. Услышать настоящие ответы. Историю, которой никто больше не расскажет. Он хочет понять, что значит быть сосудом — не просто «тем, в ком сидит проклятие», а тем, кто был частью чего-то большего. Он чувствует, что это — не просто совпадение. Что была целая история. Целая эра. И остался один человек, который может её рассказать. Если есть ещё сосуды — они не выходят на связь. А этот — вышел. Но молчит. Юдзи даже не знает, имеет ли он право спрашивать. Это жестоко. Будто ковыряешь зажившую рану, надеясь найти под ней золото. Но там нет золота. Там кровь. Только кровь. Юдзи не самый умный. Но даже он понимает — что-то случилось. Что-то закончилось. А теперь остался только он. Он может надеяться. Может думать, что всё просто сошло на нет. Постепенно исчезло. Но он не может знать. Истории нет. Даже Годжо-сэнсэй — и тот не может дать ничего, кроме пары заметок о бывших сосудах не особо важных проклятий. Нет никого такого, как Юдзи. Наверное, это должно быть лестно — быть особенным. Но Юдзи не хочет быть особенным. Он даже толком не знает, чего именно хочет, но точно знает, что не хочет быть уникальным, единственным в своём роде. Он просто хочет быть… Наверное, ему бы понравилось, если бы были и другие такие, как он. Если бы были старшие носители, бродящие по миру, и он мог бы просто подойти к ним и поговорить о всяких вещах, вроде: — Боже, Сукуна сегодня такой занудный, как его заглушить? Или — Как сделать, чтобы пальцы Сукуны были хотя бы немного съедобнее? Или даже просто… — Как погодка сегодня? Дурацкий вопрос, но он не может не представить себе кого-то — мужчину с тёмными, глубоко посаженными глазами и неестественно светлыми волосами. Шрамы на одной стороне лица, проклятая энергия, которая не обжигает, а просто… есть. Он смотрел бы на Юдзи и отвечал бы саркастично или с колкостью, а Юдзи бы просто улыбался. И тогда он бы посмотрел на него, и они бы… Они бы были товарищами. Их было бы много, и проклятие было бы человеком, и Юдзи был бы лишь одной частью целого, и они были бы сосудами — вместе. Об этом чертовски приятно думать. Чертовски приятно представлять Учиху Обито человеком, а не кем-то иным. Приятно мечтать о «а что, если» и «может быть». Приятно представить, как он заходит в комнату в Техникуме магии, одну из многих, и там ещё один носитель просто ходит по комнате. Приятно думать, как тот поднимает на него взгляд, улыбается и принимает его. Это просто… приятно. Не то чтобы его нынешняя жизнь была плохой. С Мегуми, с Нобарой, с Годжо-сэнсэем, с Нанамином… Она хорошая, но… Он хочет говорить и жаловаться на Сукуну так, чтобы это звучало легко, по-дружески — а не с тем напряжением, которое появляется, когда Мегуми вспоминает, как Сукуна в последний раз выдрал у Юдзи сердце. Когда Нобара до конца не понимает, что значит жить с Королём Проклятий в собственной голове. Когда Годжо-сэнсэй… ну, он — Годжо-сэнсэй. Так что сейчас Юдзи… Просто задаёт дурацкий вопрос про снег, потому что он хочет поймать этот мираж, скользящий в воздухе. Просто поговорить с другим носителем. Просто, на мгновение, притвориться, что он — не единственный оставшийся. Сон давно прошёл. Теперь в голове Юдзи только вопросы. Те, на которые никто не даст ответа. Вопросы, на которые он, возможно, и сам не хочет знать ответа. Учиха Обито пожимает плечами — небрежное движение, которое — снова — слишком человеческое. На губах Учихи Обито что-то вроде улыбки, сладкой до приторности. Почти такая же острая и ядовитая, как его слова. — Примерно одну жизнь назад, — говорит Учиха Обито. Ответ расплывчатый, ни о чём конкретном. И при этом — он отвечает на всё и ни на что одновременно. — А, — отвечает Юдзи. И что ещё тут скажешь? Одна жизнь назад — от живого до мёртвого, и от мёртвого — до живого, но уже не совсем. Юдзи думает, что чуть-чуть понимает. Он ведь тоже однажды вернулся к жизни. Но он вернулся человеком. Не Сукуной. Не проклятием. Он вернулся как Итадори Юдзи. — Это шутка, — говорит Учиха Обито, наконец. Видимо, замечает, как Юдзи замер под весом его слов. — Не воспринимай так всерьёз. Улыбка Учихи Обито саркастична в нужных местах, а взгляд — небрежный ровно настолько, насколько нужно. Но что-то внутри Юдзи говорит ему, что это вовсе не была такая уж лёгкая шутка. Хотя, если подумать… Юдзи вообще не может его прочитать. С самого момента, как тот появился в его жизни, Юдзи не может разгадать его выражение. От спокойного безразличия до ядовитой язвительности, до лёгкой небрежности — Юдзи гадает, какое из этих выражений настоящее. Есть ли настоящее вообще? Он задаётся вопросом — может ли проклятие вообще чувствовать? Или оно просто копирует мимику давно умершего человека? Он не хочет об этом думать. Очень не хочет думать о том, как однажды Учиха Обито всё потеряет. И, может быть, однажды Юдзи сам потеряет себя и начнёт лишь копировать свои старые гримасы, вместо того чтобы чувствовать что-либо по-настоящему. Но он не может перестать думать. Его разум — трясина из голосов и вымышленных возможностей. Общение с Учихой Обито приносит ему только головную боль и тревогу. Но он не может остановиться. Это как ящик Пандоры. Открыл… И уже не можешь отвести взгляд.

***

— Репликация… Что-то в этом знакомое, — задумчиво произнёс Годжо Сатору. Кэнто был откровенно не впечатлён. — Если бы существовало такое проклятие, мы бы уже о нём слышали, — сухо ответил Кэнто. — Или хотя бы имели какие-то записи. — Нет-нет, — с лёгкостью отмахнулся Годжо, размахивая руками, будто стирал с лица земли теории Кэнто. — Не проклятие. Снова — задумчивый Годжо Сатору. Снова — Кэнто ничего не может с этим поделать. — Репликация… У этого ведь есть другое слово, разве нет? Снова — что бы там ни крутилось в голове Годжо Сатору… — Ах, точно… Кэнто на самом деле не хотел в этом участвовать. — Копия.

***

Сосуд, Юдзи, посмотрел на него, а затем перевёл взгляд на Обито так, будто тот владел ключом от вселенной. Обито — бывший террорист. Это, пожалуй, затруднительное положение, подумал Обито. Но он не может этого сказать — и, по правде говоря, не хочет. Признаться в своих преступлениях и столкнуться с ними — одно из последних дел, к которым Обито тянется. Быть массовым убийцей — не самая лучшая черта, и Обито прекрасно знает, что лучше держать рот на замке и оставить призраков прошлого в собственной памяти. И всё же. Они появляются перед ним — несмотря ни на что. Юдзи, мальчишка с волосами цвета Харуно Сакуры и жизнерадостностью Наруто. С проклятием в животе и судьбой, с которой он явно не справляется. С учителем по имени Годжо (Годжо-сэнсэй), с волосами белоснежного цвета и повязкой, скрывающей глаза, слишком могущественные, чтобы быть открытыми. С той же насмешливой манерой говорить и расслабленной стойкой — в любой момент готовой к атаке. С уверенностью гения, с самообладанием, что рвёт на части всё, что стоит на пути. Люди вроде Какаши — они рождаются раз в поколение. Раз в жизнь. И Годжо — кто бы он ни был — это ещё не Какаши. Но и не так уж далеко от него. Это сбивало Обито с толку. Иногда он смотрел на этого человека — и видел в нём Какаши, будь не так уж различна их одежда. Если бы уверенность Какаши не затмевалась самоуверенностью Годжо. Но спутать их — слишком просто. Слишком легко просто взглянуть сквозь собственные пальцы — и увидеть наложенный образ. Это ужасно. Обито понимал, в здравом уме, что не должен так делать. Что такие мысли ведут к безумию и чему похуже. Что, может быть, стоит поступить правильно — признать, что Какаши остался в другом мире, что Обито умер и оставил его позади, а Годжо — совершенно другой человек, но… Стоит только начать думать… Остановиться уже невозможно. Чем сильнее он хотел прекратить, чем больше старался — тем сильнее образы наслаивались. Тем чаще он видел в улыбке Юдзи Наруто. Тем отчётливее накладывал розовый оттенок Харуно Сакуры на волосы Итодори Юдзи — и хотел протереть глаза, потому что оттенок не совпадал. Тем больше он хотел взглянуть в глаза Годжо — и заменить их чем-то другим, потому что это неправильно. Это не совпадает. Это не идеальное совпадение, а Обито так хотел, чтобы совпало. Обито хотел ухватиться за нечто знакомое. Хотел увидеть Какаши. Хотел оказаться там, где он должен быть. Но Обито никогда не получал того, чего хотел, и сейчас не будет иначе. Его разум отказывается остановиться — несмотря ни на что. — Прекрати думать об этом, — говорит Обито. Он обращается и к себе, и к Итодори Юдзи. Это — предупреждение. Он видит, как работает голова мальчишки, как мысли одна за другой крутятся и крутятся. Он не знает, о чём именно, но уверен — это связано с ним самим. Итодори смотрит на него так, будто в Обито заключены все тайны мироздания. Обито — террорист. Лучше пресечь подобное в самом начале. Итодори дёргается, словно его поймали за руку в чужом кошельке. Это по-детски, и это правильно, потому что Итодори всё ещё ребёнок — всё ещё слишком юн, и он джинчурики, и ведь те джинчурики умерли из-за тебя, разве ты не помнишь, Обито… — Я стараюсь, — говорит Итодори. Подтекст очевиден: у него не выходит. И правда — Итодори и Наруто и… Они все были так похожи. Как только их мысли начинают нестись галопом, как только они зацепляются за идею — Они уже не могут остановиться. Учихa Обито, опытный лицемер, открывает рот и говорит: — Старайся сильнее. Он думает, что так будет лучше — не видеть лицо Итодори. Не видеть, как торчат его волосы, и не давать себе шанса обмануть глаза, представляя блондина вместо розоватого оттенка. Это словно прорванная плотина. Стоит случиться — и назад пути нет.

***

— Привет-привет, — говорит Годжо Сатору. Это звучит немного насмешливо, чересчур знакомо, и он уже чувствует, как в животе начинает скручиваться тревога в ожидании следующей фразы. Удивительно, как много можно услышать — и почувствовать — просто через телефонный звонок. Вероятно, всё дело в исключительном умении Годжо Сатору звучать как сам себе независимо от расстояния. — Сэнсэй, — отвечает он. — Это касается Итодори Юдзи? Годжо-сэнсэй смеётся, и день уже пошёл наперекосяк. Это тот самый смех Годжо Сатору, которым он встречает момент, когда собирается окончательно разрушить тебе день и абсолютно не заботится о твоих чувствах. Это тот самый смех, с которым Годжо Сатору может привести безымянного проклятого подростка в школу экзорцистов и ожидать, что все с этим справятся. Каждый раз это стресс. Ни разу не стало проще. — Ну, как бы… что-то в этом роде? — уклончиво говорит Годжо-сэнсэй. Голос лёгкий, небрежный, и Обито уже чувствует — сейчас прозвучит нечто ужасное. — Но не совсем? — Мне нужно что-то знать? Следует короткая пауза — как будто Годжо Сатору выбирает наихудший возможный способ преподнести новость. И снова — стресс. Несмотря на то, что он повзрослел и в какой-то степени привык к нему. Но можно ли вообще привыкнуть к Годжо Сатору? Сомнительно. — А, ну, знаешь… Твоя родословная немного мутная и подозрительная, и, вау, ты вроде как связан с кое-кем из великой истории, хаха? Снова — стресс. — Да, сэнсэй. Годжо-сэнсэй смеётся, и стресс продолжает накапливаться. Это уже невыносимо. — Так вот, теоретически, если где-то объявится кто-то с техникой проклятия, связанной с репликацией — копированием — ты бы сказал, что он тебе родственник, Юта? Вот именно об этом Юта и говорил. Годжо Сатору делает тот самый смех — и собирается разрушить твой день, а может, и жизнь, не моргнув глазом. — Что? — Это почти чудо, что Юта вообще способен выдавить из себя хоть какой-то ответ на столь абсурдную гипотезу. Это, скорее всего, не гипотеза. Годжо Сатору смеётся. Значит, точно не гипотеза, и у Юты определённо появился какой-то таинственный родственник, вылезший из-под земли. — Так что думаешь насчёт небольшого объявления пола? — Сэнсэй, кто, что, когда, где — сэнсэй… — если это звучит как мольба Юты прекратить, то так оно и есть. Он умоляет хоть какого-нибудь бога вмешаться. Но, как боги отворачиваются от стихийных бедствий, так и они не в силах остановить Годжо Сатору. — Поздравляю, Юта. Это проклятие. — Что? Годжо Сатору смеётся. День Оккоцу Юты окончательно испорчен.