Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Что-то таится в глубине подземных тоннелей. Обито не до конца понимает, что именно, но ощущение от этого — отвратительное, словно по коже ползут пауки каждый раз, когда он заглядывает в эту тьму. Перед ним — сеть извилистых проходов и бездонных провалов. И всё это ведёт к единой точке, где всё сходится воедино, превращаясь в нечто огромное и чудовищное. Обито не знает, что именно там, но всё его нутро говорит — это неправильно. Как и всё проклятое в этом мире, это не на своём месте. Оно неестественное. Оно гнилое. Это та же самая мерзость, что шевелится у него под кожей. Проклятая версия чакры. Ядовитая, зловещая, чужая. Она не просто плоха — она рвётся наружу, хочет выжечь его тело дотла и соткать из пепла новое. Пламя, которое не желает быть потушенным, которое стремится превратить его в своё топливо. Контролировать чакру теперь — не просто усмирять дикую силу. Это как пытаться удержать пылающий пожар, пока он лижет кожу и кости. Это больше не его чакра. Это обратная сторона — отражение в кривом зеркале, чудовище под гладью спокойного озера. Она чужая и ужасная. Она живёт у него в венах и хочет задушить его изнутри. Она кричит голосами тысячи зверей. (Хорошо хоть, что Обито уже побывал в аду — то есть прошёл «тренировки» Учихи Мадары — и научился контролю над чакрой. Мадара учил подавлять силу кончиками пальцев, сковывать её цепями и сбрасывать в бездну. Или, по крайней мере, так он это описывал. Но у Обито было иначе. Для него всё заключалось в дне под дождём — с мёртвой Рин и рукой Какаши, пронзившей её сердце. В этом мгновении ужаса, за которым не следовало ничего — только белый шум. Только лёд внутри. Мгновение — и ты в самом центре шторма, прежде чем всё рушится. Он учился ловить это чувство. Повторять его снова и снова, пока оно не стало таким же естественным, как дыхание. Быть глазом бури. Быть тем, кем он никогда не был — но кем должен стать, чтобы выжить как шиноби. У него не было контроля Мадары. Не было его таланта подчинять чакру своим прихотям. Но он был достаточно отчаянным. Достаточно изобретательным. И его слишком часто бросали в пучину — плыви или утонешь. И теперь Обито может сравнить себя с низшими проклятиями. А если доработать контроль — может и вовсе затеряться среди них. Затачивать себя, пока не вернётся к прежней форме.) То, что прячется в канализации, — определённо угроза. Гораздо серьёзнее всего, с чем он сталкивался раньше. Те были, скорее, на уровне среднестатистического чуунина — слабаки, чтобы Обито мог привыкнуть к новому телу и ограничениям. А это… это не похоже на джоунина. Это больше. Сильнее. Опаснее. И всё, что оно могло бы сделать с тобой, стоит тебе хоть на мгновение потерять бдительность... Оно ощущается... как нечто. Обито не может точно описать, но инстинкты — не шиноби, а новые, звериные, те, что шепчут: сожми мир в кулак и раздави — эти инстинкты подсказывают: опасно. Это будет бой, достойный жажды. Территория, которую стоит забрать. И как будто мало того, что его чакра извратилась до неузнаваемости — теперь ещё и инстинкты требуют своего. Обито едва не усмехается. Его новые звериные инстинкты говорят о территории. Но, пожалуй, он и правда задержался тут слишком надолго.

***

Для Юты, новость о том, что его, возможно, мёртвый предок внезапно снова жив — вернее, нежив — в виде проклятия, определённо входит в пятёрку «Самых нежелательных новостей, которые Оккоцу Юта никогда не хотел бы услышать». И всё же... — Сэнсэй... — произносит Юта — умоляет. Он буквально молит Годжо Сатору просто остановиться и позволить ему снова быть в неведении. Как он был до этого звонка. Всего один звонок назад. Но Годжо Сатору только смеётся. — Я упоминал, что это был сосуд? Если бы Юта остался тем же мальчишкой, каким был до вступления в Техникум Дзюдзюцу, он бы, скорее всего, уже развалился на части от стресса — с вечным «почему я?» и «только не Рика» в голове. К счастью, Юта уже гораздо лучше приспособился к безумию мира дзюдзюцу. И Рика ушла. К несчастью, он всё ещё не настолько адаптировался, чтобы спокойно воспринимать внезапное появление проклятого духа — родственника по крови. Хотя... разве кто-то вообще может быть к такому готов? Юта сомневается. — Сосуд? — уточняет Юта, голос его звучит на удивление ровно. Слишком ровно, если сравнивать с тем ураганом чувств, который бушует у него внутри. Слишком спокойно — гораздо спокойнее, чем он сам когда-либо думал, что сможет быть. Но, наверное, это и есть часть того, чтобы быть магом дзюдзюцу. Это просто ещё один день в его жизни, ещё один из тех случаев, когда ты почти умираешь. Только на этот раз всё куда хуже. И куда ближе к дому. И буквально связано со мной. Почему мои предки такие?.. Юта, если честно, предпочёл бы обычных предков. Таких, что открывали мелкий рыбный бизнес или терпели неудачу в какой-нибудь лавке. А не величайшего из живших колдунов. И не проклятие, что когда-то было сосудом. Но, как мир закрывает глаза на стихийное бедствие по имени Годжо Сатору... так же он, видимо, игнорирует и желания Юты. — Ну, знаешь, как Итадори Юдзи, — говорит Годжо. Юта с трудом сдерживается, чтобы не застонать. Он очень хотел бы обычных предков. Тех, что просто жили тихой жизнью, не были сосудами, не становились проклятиями — и вообще... что за чертовщина происходит? — И это... связано со мной? — Юта надеется, что это не так. Он искренне молится, чтобы это было каким-то недоразумением. Но если сэнсэй сам ему позвонил — значит, увы, всё так. На всякий случай Юта всё же спрашивает. Вдруг он просто стал жертвой затянувшегося розыгрыша. — У него твоя техника, — отвечает Годжо-сэнсэй с привычной лёгкостью. — «Копирование». Это довольно весомое доказательство. И хуже всего то, что такая техника автоматически делает это проклятие минимум первого ранга, даже если бы оно только что появилось на свет. А с учётом роста — можно и до особого ранга дотянуться. Но это не новорождённое проклятье. Это предок Юты. Оно жило. Оно было колдуном. Больше Юта ничего не знает — Годжо-сэнсэй не сказал ни слова о его жизни или имени. Он предполагает, что тот был хотя бы обучен. Хоть чему-то. Всё-таки сосуд. Сосуд чего — Юта не знает. И вряд ли узнает, если только сам Годжо-сэнсэй не соизволит рассказать. — И оно было исчезнувшим до сих пор? — спрашивает Юта, немного теряясь. Вся эта временная линия кажется ему подозрительно дырявой. Странно, что никто не сказал Юте ни слова о том, что у него, оказывается, есть родственник-проклятие особого ранга. Даже сам сэнсэй. До сейчас, по крайней мере. Так что случилось? Что изменилось? Это существо устроило резню? Юту зовут, чтобы бороться огнём с огнём? Противостоять копии — копией? На линии повисает короткое молчание. А когда ты разговариваешь с Годжо Сатору, молчание никогда не сулит ничего хорошего. — А, хмм, ну, — Годжо-сэнсэй будто нарочно тянет. Что не может быть, конечно же. — Ты помнишь Рику? Вот это уже больше похоже на того Годжо-сэнсэя, которого Юта знает. И... возможно, даже уважает. Это вопрос, который вообще не нужно было задавать. Такое не забывается. Это практически невозможно, сказал бы Юта. Забыть Оримото Рику — всё равно что забыть, кто ты. Когда он закрывает глаза, ему всё ещё кажется, будто он видит её иссохшее тело, лежащее на жестком бетоне. Резкий вой сирен и людские крики. Скрежет когтей по школьной доске, когда прямо из-под ног появилась тварь и вцепилась в его ноги. Лицо Рики — человеческое — исказилось до чудовищной маски, когда она открыла рот и произнесла... — Конечно, помню. Он сам не знает, что чувствует. Вся буря внутри вдруг улеглась, осталась только зола, развеянная по ветру. Его словно насильно бросили в ад воспоминаний о Рике. Её чудовищный облик смешался с человеческим. Даже сейчас он порой не может их различить. — Такое не забудешь, — наконец произносит Юта. Хотя это звучит почти как ложь. Это как сказать, что при дожде слегка намокнешь. Как забыть проклятие, что преследовало тебя полжизни, а может и больше — Юта точно не знает. Иногда он специально не думает об этом. Старается не вспоминать, как чувствовал Рику за своей спиной, как она вытягивала когтистую лапу к любому, кто подходил ближе и... Рика, не надо... Пауза. Короткая. А значит — ничего хорошего. Особенно если речь идёт о Годжо Сатору. — У нас снова ситуация «Рика», — говорит сэнсэй. Словно срывает пластырь прямо с открытой раны. Его голос почти нейтрален — почти игрив, но это именно та притворная игривость, которой он пользуется, чтобы ученики не впали в панику. Годжо Сатору некомпетентный взрослый. Это факт, с которым Юта сталкивается постоянно и который вызывает у него искреннее отчаяние. Как так вышло, что весь мир держится на плечах человека, который, кажется, вообще не заботится о происходящем? И всё же этот человек продолжает идти вперёд. Берёт каждое задание с улыбкой, с небрежным взмахом руки и фразой «Ох, а точно без меня никак?» Годжо Сатору кажется равнодушным к миру — и всё же он его защищает. Он — самое далёкое от образа компетентного взрослого. Его нельзя считать примером ни в чём, кроме как в области дзюдзюцу и изгнания проклятий. Но в нём есть нечто успокаивающее. Что-то, что ты чувствуешь, когда он рядом или говорит с тобой. Самодовольная уверенность, которая заставляет верить — всё будет в порядке. Может, это идёт в комплекте с титулом сильнейшего. Может, это просто часть того, что значит быть Годжо Сатору. «Сильнейший» и «Годжо Сатору» — это синонимы. Это одно и то же. И в конце концов... Юта срывается в дрожащий выдох. — Понимаю, — это всё, что он может сказать. Хотя он вовсе не понимает. Что вообще значит «ситуация Рика»? Его дальний родственник кого-то проклял? Или наоборот — его самого преследует проклятие, как когда-то Рику? Ему нужна помощь? Как вообще его родственник стал проклятием? Выходит, у мира дзюдзюцу теперь два новых проклятия? — А, ну, твой родственник не создал Рику — он скорее сам и есть Рика, ну, будучи проклятием и всё такое, — говорит сэнсэй. Почти игриво — почти с насмешкой — как будто и сам не верит в то, что говорит. Он смеётся коротко, с лёгким недоумением, как будто всё ещё не может до конца это осмыслить. Да, это действительно безумие — такое принять. — Его кто-то проклял? — тихо спрашивает Юта. Это даже произносить вслух как-то запрещено. Что кто-то наложил проклятие. Что теперь по миру ходит ещё одно особо опасное проклятие — всё потому, что кто-то когда-то, как и сам Юта, не смог принять смерть. И... — Короче говоря, мой предок — это было давно, но тогда он, вероятно, был сильнейшим — сам и проклял его. А потом этот безымянный, никчёмный, просто ужасный предок умер и… оставил проклятие как есть? Это действительно очень, очень «короткая история». Там такие пробелы, что можно целые каньоны строить. — Сэнсэй… — Очень, очень коротко: он — Рика, а я… это ты? — снова смеётся Годжо-сэнсэй, словно это шутка века. Нет. Это вовсе не шутка. Это её полная противоположность. И последствия этой «очень короткой истории» буквально выворачивают Юту изнутри. Одно дело — когда ребёнок по глупости проклинает кого-то. Совсем другое — когда сильнейший сознательно накладывает проклятие. Но хуже всего — когда это проклятие передаётся потомкам. Чтобы они с ним и разбирались. Безумие. Особенный, почти невообразимый сорт безумия. Такое, с которым Юта даже не может себя сопоставить — он не то что не понимает, он и представить не может, что творилось в голове у человека, способного на это. Что может заставить сильнейшего наложить проклятие — осознавая до конца последствия своих действий? Что может побудить сильнейшего не разрушить проклятие, а передать его по наследству? Юта не может этого понять. Даже попытаться осознать — выше его сил. Это безрассудно, это чудовищно, и он не знает ни как, ни зачем. Он до сих пор борется с образом искажённой Рики в своих снах — до сих пор не может принять, что именно он наложил на неё проклятие, чтобы удержать в этом мире. Даже когда она говорила, что счастлива — он всё равно сомневается. Всё ещё помнит её — искажённую, чудовищную, изломанную из-за него. Как можно сделать такое с кем-то? Как можно это делать, зная, что за этим последует? Как можно умереть и просто смыть с себя вину? Он думает, что, может быть, несправедлив. Что, может быть, есть в этой истории другая сторона. Но он не может осмыслить её, не может прорваться сквозь туман и горечь в горле. Не может перестать представлять Рику — и подумать, что кто-то сделал это с ней намеренно. Заставил остаться в этом мире. Заставил своих потомков нести за это ответственность. А дальше что? Что потом? Здесь нет счастливого конца. Ни для кого — тем более для Рики. Это проклятие — как она? Оно умерло и было проклято, потому что кто-то отказался принять смерть? Оно умерло, было проклято — и теперь вернулось, а трус, наложивший проклятие, даже не жив? Оно умерло, было проклято — и теперь… Теперь оно так же безумно, как Рика. Так же связано. Так же… — Что теперь будет, сэнсэй? — спрашивает Юта. — Мне нужны ответы, — отвечает Годжо-сэнсэй с игривой ноткой. Спокойный — даже когда ему приходится нести грехи своих предков. Годжо Сатору — некомпетентный взрослый. Но… — Это из-за Итадори Юдзи, — догадывается Юта, несмотря на бурю в голове. Несмотря на нарастающее а ты такой же, как Рика? — И ведь я так надеялся тебя удивить, — с лёгким разочарованием говорит Годжо-сэнсэй. Очень иронично, учитывая, что он только что преподнёс Юте, пожалуй, самый громкий сюрприз за весь год. Проходит миг. Потом другой. — Почему вы мне это говорите, Годжо-сэнсэй? — наконец спрашивает Юта. Годжо Сатору не нуждается в помощи Юты, чтобы изгнать проклятие. Годжо Сатору не нужно, чтобы Юта раскрыл слабости его техники — ему это просто не требуется. Ему вообще не нужно, чтобы Юта знал что-либо из этого. На самом деле, было бы гораздо проще не говорить Юте. Безопаснее. Спрятать правду о том, что его предок совершил величайшее табу, и разобраться с этим в одиночку. Без свидетелей. Без языков, которые могут сорваться. Без угрозы для наследия клана Годжо. — Кто знает, — отвечает Годжо Сатору легко, как всегда. Его слова так же загадочны, как и он сам. — Может, я подумываю потом воспользоваться твоими знаниями? Они оба знают, что эта причина — маловероятна в лучшем случае. Годжо Сатору — это Годжо Сатору. Он не нуждается в чьей-либо помощи. Вообще, сама мысль о том, что у них с Ютой одинаковый — «особый ранг» — выглядит почти как шутка. Годжо Сатору должен быть отдельной категорией. — Я учту это, сэнсэй, — говорит Юта. Он думает, что понимает. Он представляет себе, как однажды встретится лицом к лицу с проклятием, обладающим его техникой. С проклятием, подобным Рике. Он представляет себе, как окажется перед ним, и будет обязан изгнать его — даже не зная его имени. Он представляет, что будет сражаться с родственником, которого он никогда не знал — и никогда не узнает. Потому что теперь это проклятие. И с ним обойдутся как с проклятием. Он представляет всё это — и… Он уже ни о чём не может думать. — Думаю, тебе пора возвращаться с тренировочной миссии, — говорит Годжо Сатору будничным тоном. Но они оба знают — это совсем не буднично. Это вовсе не просьба. Скорее... — Да, сэнсэй. Это — Годжо Сатору говорит, что Юта увидит своего родственника. Узнает его имя. Узнает последние остатки давно ушедшей семьи. Это — Годжо Сатору даёт Юте ещё один шанс искупить свою вину перед Рикой. Изгнав проклятие, подобное ей. Того, кто привязан к этому миру не по собственной воле, а из-за эгоистичного труса. Годжо Сатору — некомпетентный взрослый. Но он не плохой. Несмотря на свой непредсказуемый нрав и странные поступки. Он — Годжо Сатору. — Об этом проклятии не знают старшие, — начинает Годжо-сэнсэй. — Давай оставим всё как есть. Они оба знают — почему. В последнее время стены слишком много слышат. Среди них есть предатель. — Да, сэнсэй. — Кто знает, может, когда мы его раскроем, старики хватятся за сердце, — смеётся Годжо-сэнсэй, сам хохоча над своей шуткой. — Как сюрприз, — добавляет Юта. Таким он и должен быть. Иначе их враги узнают о новом проклятии особого класса — и попытаются захватить его.

***

Махито бы сказал, что обычно он может понять, какие у его сородичей-проклятий души. Обычно. Но сейчас — правда в том, что… — Почему твоя душа выглядит так? Проклятие приподнимает бровь. Так по-человечески. Так… — Это приходит после смерти, — отвечает проклятие. Его губы растягиваются в подобие улыбки, но до настоящей ей далеко. Его душа не отражает ни грамма радости — лишь… — Трижды. И в этом что-то бесконечно горькое.