Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

В аккуратно обставленной, почти до отвращения нормальной гостиной Нанами повисла тяжёлая тишина. Сатору считает, что всё это слишком нормально. Но, с другой стороны, Нанами вряд ли когда-либо обратился бы к нему за советом по вопросам, не касающимся изгнания проклятий — если бы вообще когда-нибудь обратился. Это гостиная обычного «салаги» — офисного клерка, живущего от зарплаты до зарплаты, без надежд и амбиций. В воздухе едва заметные пылинки — достаточно, чтобы понять, что Нанами живёт чисто и организованно. Конечно же. Личные вещи расставлены со вкусом, чтобы намекнуть на личность хозяина, но без излишеств. В воздухе всё ещё витает слабый запах недавнего ужина, а на кухне монотонно гудит посудомоечная машина. В общем и целом — уныло. И очень в стиле Нанами. — Что ты собираешься делать? — спрашивает Нанами, наконец разрывая осторожное молчание. Хороший вопрос. — Для начала — помочь Юдзи-куну, — отвечает Сатору. Это просто. Без моральных мучений. Ничего, кроме обязанности сильнейшего. Обязанности, которая требует от него — возможно — казнить Юдзи, когда придёт время. А Сатору очень-очень не хочет этого делать. Но он ещё сильнее не хочет, чтобы Сукуна вырвался на свободу. Это ситуация без выигрыша. Где нужно выбрать меньшее из зол. Он знает, что Юдзи тоже этого хотел бы. Чтобы, если на кону окажутся жизни многих — он сам был бы принесён в жертву. Юдзи — хороший мальчик. И отличный маг. В других обстоятельствах он был бы талантливым рекрутом, которого старшие стремились бы сохранить живым. Но в этих — он всего лишь бомба замедленного действия. — А что насчёт проклятия? — спрашивает Нанами. В его голосе ощущается давление. Становится ясно, это он и хотел спросить на самом деле. Лоб нахмурен, взгляд сосредоточен. И он вправе быть настороженным. Это проклятие — особого уровня. Ему уже несколько столетий. Все они видели, во что превратилась Рика всего лишь за десятилетие. Маленькая девочка, не выдержавшая напряжения. Искажённая, изуродованная под гнётом проклятия, которое её привязало к Юте. Печально, но объяснимо. Смертное тело не может выдержать чистую, неразбавленную проклятую энергию. Она искажает, ломает рассудок. Поэтому все маги странные на свой лад — это их способ справиться с неестественной энергией, что живёт у них под кожей. Ребёнок не может выдержать такое. Рика — была трагедией. А это проклятие? Возможно, оно тоже было магом. Но это не Тенген. Прошли века. Сколько ещё оно сможет сохранять разум, прежде чем треснет? Оно существовало веками. И хотя всё это время было в спячке — это может объяснить, почему оно всё ещё сохранило нечто человеческое. Но накопление проклятой энергии не прекращается. Даже если проклятие спит. Взять того же Сукуну. За столько времени — энергии накопилось бы очень много. И тут Сатору что-то осеняет. — Оно само удерживает свою проклятую энергию, — говорит он вдруг, без видимой связи. Нанами моргает. Его мышцы не до конца напряжены, но и не расслаблены. Он не понимает, что это значит, и как с этим быть. А Сатору уже мысленно несётся вперёд, игнорируя вопрос Нанами — он уловил нить, и она ведёт к ответу. И это — кайф само по себе. Ещё одно подтверждение: он прав. Что всё это — заговор, тянущийся из самих глубин веков и вырвавшийся на поверхность из-за него. — Вот почему поначалу никто не воспринимает его как проклятие, — бормочет Сатору. — Энергии у него слишком мало. — При первом контакте уровень энергии был достаточно высоким, — напоминает Нанами. Его лоб вновь хмурится, но он говорит — значит, понимает: Сатору на грани открытия. А значит — лучше не мешать. Не дай бог, он сорвётся в обратку. — Это потому, что тогда оно только вышло из спячки, — кивает Сатору. — В этот момент энергия максимально нестабильна. Самый пик. Нанами сжимает губы. Он не до конца понимает, куда всё это ведёт. — Представь себе, — начинает Сатору, — что ты спишь… долго-долго. И вдруг просыпаешься. А прошло… несколько столетий. Он плетёт нить из пустоты. Но эта нить ведёт к особому проклятию. Тому самому, что появилось в тот дождливый день. — И вместе с этим сном накапливалась проклятая энергия. Веками… Мозг Нанами продолжает работать. Он обрабатывает, сопоставляет, прокручивает. — Проклятая энергия, способная свести с ума. Если только ты сам не… — …не контролируешь её, — заканчивает Кэнто. И снова на его лице появляется то самое выражение: нахмуренные брови, напряжённые губы. Этот вывод тревожит его. — Он не подавляет свою энергию ради засады или внезапных атак, — продолжает Сатору. — Он делает это потому, что иначе сойдёт с ума. Годжо не винит Нанами за то, что тот так встревожен. Этот вывод действительно пугающий. Это означает, что это проклятье — кто бы или что бы оно не было — сдерживается от превращения в катастрофу исключительно за счёт собственной силы воли. Что его энергия — извивающаяся, сжимающаяся, готовая вырваться при малейшем колебании — удерживается на грани, тончайшего, как лезвие ножа. Это проклятие само борется с собой. Оно сражается, потому что то, что осталось от мага после смерти, отчаянно не хочет становиться чудовищем. Пока ещё нет. Оно знает, что стоит только цепям ослабнуть, стоит только немного сдвинуться с места — и монстр вырвется наружу. И тогда всё рухнет. Оно держится на тончайших нитях, чистой силы воли. Стиснув зубы, оно надеется, что проклятая энергия уляжется, хотя внутри знает — это лишь вопрос времени. Груз прошлого всё ещё давит. Воспоминание о том, как однажды уже позволил монстру вырваться, как своими руками уничтожил целое наследие. Ты стоял перед смертью с честью, и всё равно — не смог умереть. Потому что кто-то однажды решил пойти против законов природы ради тебя. Совершить великое табу — ради тебя. Тебя, неудачника. Это горько. Это скорбь. Это — потерянность. Абсолютная. Годжо размышляет, не чувствовало ли оно того же самого в момент своей казни. Или в тот первый миг, когда встретилось со смертью лицом к лицу. Как бы то ни было, это не меняет сути. Его энергия пронизана горечью несостоявшейся смерти. Оно не хочет быть здесь. Это совершенно ясно. Этот мир чужой. Здесь нет никого из тех, кто был рядом. Ни лиц, ни пейзажей. Лишь стекло и бетон на месте древнего города. Современные проклятия вместо чудовищ из старых легенд. Враги, с которыми оно когда-то сражалось, теперь лишь истории. Их забыли. Над ними смеются. Будто бы за них не проливали кровь, будто бы маги не умирали за них. Мир изменился. Время ушло вперёд. А оно — всё ещё здесь. Прошли века. Люди исчезли. Пир закончился, гости разошлись. Наступил рассвет, и снова — никого. Остался только ты. Тяжесть этих смертей. Груз разрушенного наследия на плечах. Все поколения, верившие в тебя, были преданы — потому что ты оказался слишком слаб в час своей смерти. И тобой овладело проклятье. Это клеймо позора. Ты умер — но не почётной смертью. Ты умрёшь, и в истории тебя будут ненавидеть. Презрение — вот что останется. Хотя нет. Даже этого тебе не позволят. Твоё имя вычеркнут из летописей. Ты — пятно на их памяти. Это несправедливо. Учиха Обито, несмотря на все ошибки, без сомнения, отдал свою жизнь во имя мира дзюдзюцу. И как его отблагодарили? Позорной смертью. Забвением. Может быть, сам Обито посчитал это милостью. Благословением — чтобы его позор был стёрт, чтобы имя его забыли. Но кто-то другой явно думал иначе. Совсем иначе. Кто-то счёл, что это несправедливо до последнего слова. Что время Обито ещё не истекло. Что оно не может истечь. И потому — он проклял его имя в момент смерти. Привязал Учиху Обито к этому миру, как врага, с которым он сам когда-то сражался. Теперь Обито существует в мире живых, но не живёт. Потому что он — проклятие. Существо в теле, когда-то бывшем человеческим. Годжо не может даже представить, что чувствовал Обито, глядя в глаза тому, кто вернул его в этот мир как проклятие. Не может представить себе ни предательства, ни боли, ни возможной радости от воссоединения двух мёртвых душ. Он не знает, чем это всё закончилось. Эпопеей или трагедией. Смирились ли они со своей участью. Или всё пошло не так: не то время, не тот человек, всё не так. И в итоге — какой-то Годжо умирает, а проклятие всё ещё живо. Он не может по-настоящему представить, что движет человеком, который позволяет особому рангу проклятия жить дальше. За пределами смерти. Дальше самого себя. В будущее — и ещё дальше. Это не совсем любовь. Если бы была — они бы воссоединились в смерти. Это что-то иное. Что-то, что находится где-то между горькой радостью любви и мрачной тенью ненависти. Бесконечно сложное чувство, которое оборачивается трагедией между человеком и проклятием. Между двумя сущностями, которым не суждено быть рядом. Это история о том, как один сказал: «Я пошёл против самой природы ради тебя», — а другой ответил: «Ты должен был просто дать мне умереть». Или что-то вроде этого. Проклятие не ненавидит того человека, что приковал его к этому миру. Взгляд, которым оно смотрит на Сатору, — достаточное тому доказательство. И человек, видимо, тоже не испытывал ненависти. Тот самый Годжо позволил ему продолжать жить, использовал технику клана Годжо, и проклятие не сошло с ума, потому что спало всё это время. Он мог отпустить его тогда, позволить монстру вырваться наружу. Но он позволил ему жить. Позволил расцвести. Позволил ему увидеть будущее человеческими глазами — даже ценой других жизней. Это искривлённая форма любви и ненависти, приведшая к чему-то посередине. Сатору всерьёз задумывается, какой была истинная причина того, что проклятие было отпущено на волю. Но он даже не может представить себе мотивы, стоящие за тем, чтобы вообще создать такое проклятие. Он не может представить себе этого человека. Не может встать на его место, даже если проклятие — древнее и могучее — решило, что он достаточно похож. Он помнит Гето Сугуру. Даже тогда он не опустился до того, чтобы проклясть Сугуру после смерти. Возможно, из-за чести. А возможно, просто потому, что хотел, чтобы старый друг наконец-то обрёл покой. Быть сильнейшим — значит нести ответственность, равную этому титулу. Это значит принять, что ты — единичная величина, возвышающаяся над всеми. Что твоя воля формирует этот мир, и ты должен быть достоин этого. Ответственность, груз — всё это означает, что Сатору Годжо не мог проклясть Гето Сугуру и приковать его к себе. Он знал: даже сильнейший обязан уважать законы природы. Он понимал, что Гето Сугуру умер — и он ничего не может с этим поделать. Перейти эту черту — значит сорваться вниз. Если ты уже однажды проклял кого-то, чтобы он жил, — что остановит тебя потом? Что удержит тебя от того, чтобы позволить жить особому проклятию, вместо того чтобы отпустить его? Бремя сильнейшего — это когда мир держится на воле Сатору. Если он оступится, если посмеет… Кто сможет его остановить? Это их бремя. Их кандалы. И это несправедливо, думает Сатору. Несправедливо, что предок из прошлого мог так просто растоптать всё, что им надлежало защищать. Ради проклятия, которое когда-то было сосудом. Сатору не может понять. Не может представить, в какой момент его предок решил, что честь и достоинство можно бросить в грязь, лишь бы это проклятие — один-единственный человек — жил. Это и есть бремя и честь сильнейшего. А его предок — просто отказался от всего этого. Вот так. Это был Годзжо Кто-Там-Из-Рода, который сказал: — Я нарушу запрет. Я откажусь от долга и чести… если он сможет жить. Сатору не может по-настоящему представить это. Не может постичь те эмоции и узы, что могли бы заставить сильнейшего пасть в грязь и пойти наперекор законам природы. Он задаётся вопросом — что чувствует проклятие? Теперь, когда оно вернулось в этот мир не по собственной воле. Хотело ли оно вообще быть здесь? Сатору в этом сомневается. Эпоха чудовищ и хаоса давно миновала. Теперь остался лишь высившийся город и чуждая технология. Город, который больше не принадлежит тебе. Враги, когда-то великие, либо рассеяны, либо не представляют собой и тени прежнего могущества. Люди ушли, пир завершён, рассвело, и солнце уже зашло. Прошли века, и теперь остался только ты. Ты — и проклятие, что дышит тебе в затылок. Когда неизбежное всё ближе с каждым пережитым чувством, с каждым новым днём. Когда ты сам становишься тем, что поклялся уничтожить. Когда человек превращается в монстра. Что за никчёмный предок, на самом деле. Сатору не может этого понять. Эту грань между любовью и ненавистью, между брошенной честью и бременем сильнейшего — ради одного человека. Ради Учихи Обито. Стоило ли оно того? Для Сатору — нет. Но для того предка, для этого жалкого предка… Наверное, стоило. В тот самый момент, когда пала лезвие палача… Этот предок сделал свой выбор. Он обменял радость и бремя сильнейшего на одного Учиху Обито. Это был не вопрос «могу ли я?», а вопрос «захочу ли я?» Это был момент, когда надо было взвесить весь мир и одного человека. И вроде бы выбор очевиден — но человеческое сердце слишком сложно для таких уравнений. Это был выбор, который бог бы не сделал — но человек сделал бы. Это всё равно что вручить всю силу мира одному человеку и приказать ему жить как бог, когда его суть — лишь смертная. Это сказать ему: будь над этим миром, стой высоко и отрешённо. Изначально это была ошибка в расчётах. Человек с силой бога остаётся лишь человеком в конце концов. И этот человек выбрал Обито, а не мир. Сатору не хочет быть таким. Он будет другим. Он — бог среди людей. Он обязан быть другим. Что за никчёмный предок.

***

— Ответы сначала, чтобы спасти Юдзи-куна, — говорит Сатору, нарушая тишину. — А потом я дам этому конец. Может быть, это из жалости. Или из-за грехов того самого предка. Может, Сатору просто хочет, чтобы проклятие в загробном мире всыпало хорошенько его предку по лицу — если загробный мир, конечно, существует. А может, он просто хочет подарить этому печальному существу достойную смерть. А может… Может быть, он хочет стереть любой след позора, оставленного этим предком, и его глупейшим решением. В конце концов. Оно не должно было быть здесь. И в конце концов… Его создал Годжо. И именно Годжо должен положить ему конец.

***

Примерно три часа ночи, и Юдзи снова переживает очередную неловкую сцену. — Нам точно стоит перестать встречаться вот так, — говорит Юдзи. — А как же тогда нам ещё встречаться? — отвечает проклятие, будто бы всё это совершенно нормально. — Ну… не вламываясь в три часа ночи — было бы неплохо, — бурчит Юдзи, чувствуя себя героем одного из тех странных ночных челленджей. Он даже подумывает, не достать ли доску Уиджи, чтобы закончить спектакль как следует. — Учтено, — отвечает проклятие. И, будто намеренно идя наперекор, снова открывает рот: — Тогда я зайду в два.