Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Если есть хоть одна вещь, которой Кэнто меньше всего хотел бы заниматься тихим, спокойным вечером, так это разбираться с Годжо Сатору. Мир, впрочем, решил, что ему всё равно придётся. Кэнто действительно не платили за это. Вообще-то ему совсем не платили за то, чтобы возиться с Годжо Сатору. Хотя должны бы. Но начальство решило, что, раз уж Кэнто один раз «покормил этого бездомного кота», теперь Годжо — его забота. Это поразительно отвратительно — никто не хочет иметь дело с Годжо Сатору, но приходится. Потому что довольный Годжо Сатору означает мировой порядок. — Нет, — говорит Кэнто, чувствуя, как возвращается надвигающаяся головная боль. — Ты не мог только что вести разговор со особым рангом. — Мог, — весело отвечает Годжо Сатору, ставший причиной половины нынешней головной боли Кэнто. — И у меня были совершенно замечательные причины для этого. Ты разве не хочешь узнать больше про нашу особую проклятую личность? На самом деле Кэнто не мог придумать ничего, чего бы ему меньше хотелось знать. Это выглядело именно тем самым, что обеспечит ему мигрень ещё на несколько следующих дней. — И какое отношение это проклятие имеет к Итадори-куну? — спрашивает он о другом виновнике своего раздражения. — Ммм, ну, это довольно длинная история, — предупреждает Годжо. Это ужасно настораживает. — Но... поскольку я такой добрый, я расскажу коротко. Годжо Сатору никогда не бывает добрым. Кэнто знает это прекрасно. Это знание добыто тяжёлым трудом, кошмарными розыгрышами и ещё худшими телефонными звонками, от которых взрослые закалённые маги впадали в панику. К примеру, то сообщение, что Годжо прислал ранее, из-за которого Кэнто всерьёз задумался, не переживает ли Годжо Сатору кризис среднего возраста, и что это вообще сулит будущему всего мира дзюдзюцу. — Если коротко, наш новейший особый ранг когда-то был сосудом. Его казнили, он стал проклятием, и потом всё это замяли. Инстинкты Кэнто были правы. Они всегда были правы. Особенно когда дело касалось Годжо Сатору. — Это... невероятный скачок, — говорит Кэнто, не находя слов, чтобы более точно описать то, что только что свалилось ему на голову. Это было чудовищным заговором. Чем-то настолько нелепым, что выглядело наивно в лучшем случае и предательством — в худшем. Годжо смеётся. Это знакомый звук, означающий, что он прекрасно осознаёт, что мучает Кэнто, и совершенно не намерен останавливаться. Это ужасно раздражает. — Конечно, может быть, оно врёт насчёт того, что когда-то было сосудом, — продолжает Годжо. В его голосе звучит игривая ленца. Та самая, опасная. Та, что говорит о том, что кто-то где-то задел тонкий нерв в безупречном мире Годжо, и теперь он должен заплатить. Кэнто совершенно не хотел знать, кто станет следующим объектом раздражения Годжо Сатору и будет доведён до нервного срыва. Он только надеялся, что это будет не он сам. — Но, знаешь, это может дать шанс помочь Юдзи-куну. Казнь, разумеется. Годжо всегда умел быть невероятно безразличным и холодным, когда ему этого хотелось. Но при этом у него был странный талант привязываться к вещам, к которым он, по идее, не должен был привязываться. Итадори Юдзи был одной из таких вещей, наряду с его двумя другими учениками. Годжо Сатору строго-настрого велели не прикасаться к Итадори Юдзи — и именно поэтому он решил поступить наоборот и привязаться к нему. Предстоящая казнь каждый раз задевала что-то болезненное в Годжо, как только о ней упоминали. Это делало его в разы более невыносимым на всех собраниях, а любое проклятие, что случайно попадалось ему под руку в такие дни, наверняка жалело об этом до самого конца. Кэнто мог понять эти чувства. Принимать решение об исполнении приговора для собственного ученика — это тяжкое, по-настоящему тяжкое бремя. Даже для сильнейшего. Но вот это? Этот новый заговор, который придумал Годжо? Это уже выходило далеко за рамки простой заботы об ученике и больше походило на безумие. Можно с уверенностью сказать: Годжо Сатору всегда умел превращать всё в ужас и хаос, когда решал вмешаться. Кэнто совершенно не был готов к тому, чтобы разбираться с Годжо Сатору и его дикими — и, возможно, государственно преступными — теориями. И никогда бы не захотел. Но мир почему-то решил, что он обязан это делать. Наверное, просто потому, что больше некому. Это ужасно несправедливо. Кэнто тоже хотел бы жить спокойной жизнью. Жизнью, в которой не было бы надоедливого мага особого ранга, жаждущего разрыть какое-то древнее сокрытие правды, которому, возможно, уже сотни лет. — Как именно? — спрашивает он наконец. — Ах, ну, он упомянул поколения сосудов, — Годжо говорит совершенно невозмутимо. Как будто не только что сбросил на него информационную бомбу века. — Ты ведь сам используешь оружие и всё такое, понимаешь? А, оказывается, в древности использовали сосуды как оружие. И они работали вместе с магами дзюдзюцу. Как мило, правда? А потом случилось что-то или что-то, и вот мы здесь. Это... слишком много. Кэнто с самого начала понял, что этот день будет плохим, когда Годжо Сатору появился у него на подоконнике. Он просто ещё не знал, насколько именно плохим. Теперь он понимал. Это был тот самый случай, когда Годжо Сатору перевернёт твой мир вверх тормашками, а потом зашвырнёт его в самое солнце. — Это слишком много, — сухо замечает Кэнто, не зная, что ещё можно на это сказать. Сама идея, что Итадори Юдзи использовали как сосуд для Сукуны, а потом приговорили к казни, уже была чем-то из ряда вон. Но идея, что сосуды когда-то служили оружием и сражались бок о бок с магами — это просто выходило за грань. Сосуды в лучшем случае были временными мерами. Никто не мог знать, когда проклятие вырвется наружу, не говоря уж о том, чтобы доверять сосуду настолько, чтобы он использовал силу проклятия в бою. Сосуды — штука крайне непредсказуемая, если судить по тем скудным записям, что сохранились. Это слишком опасный риск, чтобы брать его под свою защиту. Тем более позволять сосуду сражаться вместе с магами. Юдзи был исключением. Хотя и не существовало никаких конкретных указаний, как именно обращаться с ним. Но само присутствие Годжо Сатору служило достаточной гарантией, чтобы старейшины хоть на время задумались о том, чтобы продлить мальчику жизнь. И при всём том, что Кэнто доверял Юдзи, где-то в глубине сознания всегда теплилась крошечная мысль о Рёмене Сукуне каждый раз, когда он смотрел на мальчика. Это был первобытный, почти животный страх — страх, который возникает, когда смотришь на сосуд, в котором заточено проклятие особого ранга. Он не мог представить, что столетия назад всё обстояло бы иначе. Но, видимо, так и было. — Разве не так? — с явным удовольствием сказал Годжо. — А потом что-то произошло. Не знаю, что именно, но, кажется, у меня есть зацепка. Это «что-то» могло быть чем угодно. И уж точно это было гораздо менее безобидным, чем Годжо пытался это представить. Это могла быть целая череда событий или же медленный упадок сосудов, подходящих для подобной участи. Однако сам факт, что все упоминания были стёрты, ясно давал понять — это, скорее всего, был ужасный, грандиозный скандал, который обрушил всю карточную пирамиду, сжёг руки тем, кто возомнил себя достаточно сильными и могущественными, чтобы нацепить ошейник на проклятия и заставить их служить тем, кто искореняет их род. Что-то вроде того, как сосуд, подчинённый проклятию, в какой-то момент теряет контроль и оборачивается против своих товарищей. Возможно, вызвав одну или две масштабные катастрофы. Зная эго нынешних старейшин, Кэнто даже представить не мог, что они позволили бы этому замять дело. Если бы сейчас Юдзи Итодори лишился рассудка, Кэнто точно знал, кого положат на алтарь вины. И это будут явно не старейшины. Они казнили бы тех, кто помогал отложить казнь Юдзи — достаточно низко стоящих, чтобы их отсутствие никто не заметил. Годжо Сатору остался бы жив, но с куда более тугим ошейником на шее — а они бы вымыли руки и сделали вид, что никогда не имели отношения к этому. Они ведь «мудрейшие старейшины» мира дзюдзюцу, они никогда не хотели, чтобы Юдзи стал сосудом — или чтобы он стал одним из них. Но всё это всё равно не могло сравниться с тем размахом, той ужасной масштабностью, о которой сейчас говорил Годжо. Тотальная зачистка всех упоминаний, за которой не осталось ничего. И ни одного сосуда, способного подтвердить хоть что-то. Один сосуд сошёл с ума… Но что случилось с остальными? Что с ними стало? Голова Кэнто начинала болеть всё сильнее. И он понимал — это только начало. Годжо Сатору, разумеется, ничуть не способствовал улучшению его состояния. — Ты считаешь, что это проклятие как-то связано, — твёрдо сказал Кэнто. — Бинго, — подтвердил Годжо и, к его ужасу, сделал жест, похожий на пальцевые пистолеты. — Прямое попадание. И снова — крайне тревожная информация. Если проклятье раньше было сосудом, если оно когда-то сражалось плечом к плечу с магами… Это было не одарённое новорожденное проклятье, рождённое с извращённой энергией. Это было нечто куда более страшное. То, что уже обладало опытом — знало их изнутри, было им товарищем и разбиралось в их иерархии. Кэнто задумался, не было ли его техника копирования ещё со времён, когда это существо было живым. Если так… Это грозит катастрофой. Годжо, словно читая его мысли, усмехнулся. — Думаю, оно знало одного из моих предков, — сказал он. Голова Кэнто разболелась ещё сильнее. — Оно смотрело на меня так, будто узнало, — добавил Годжо, в его голосе звучало раздражение. Что-то или кто-то посмел потревожить его идеальный мир, и теперь этот кто-то должен поплатиться — хотя бы тем, что Годжо будет докучать всем вокруг. — И у него есть неосязаемость. — Твоя техника воплощает бесконечность, — заметил Кэнто. Он подумал, что за такую головную боль ему должны бы доплачивать. За всё это. — Я тоже об этом думал, знаешь ли, — с лёгкостью отозвался Годжо. На его лице расплылась ухмылка, ясно говорившая, что он ждал, когда кто-нибудь спросит это, вместо того чтобы объяснить сразу. Это было в его духе. — Безграничность — это то, что позволяет мне воплощать бесконечность. А мои Шесть Глаз делают Безграничность, ну… безграничной. Кэнто уже видел, куда всё идёт. И ему это категорически не нравилось. — Если бы кто-то обладал Безграничностью, но не имел Шести Глаз… — начал он и умолк. — Ему было бы куда сложнее воплотить бесконечность в реальность, — закончил за него Годжо, с таким видом, будто наслаждается каждым словом. — Потому что нельзя заставить мир подчиняться тому, чего ты не способен воспринять. А если ты не видишь всю реальность — ты не сможешь её исказить, — он сделал паузу. Безусловно, ради драматического эффекта. — Но что, если направить бесконечность не вовне, а через собственное тело? Кэнто оказался прав. Ему совсем не нравились выводы, к которым они пришли. — Или, скорее, противоположность бесконечности — что-то вроде отрицательной дистанции, раз уж оно неосязаемо, — небрежно пожимает плечами Годжо, будто не только что обрушил на Кэнто очередной, чудовищный заговор. Он отвратительно самодоволен. — Это как моя техника «Синий»... только менее разрушительная, — размышляет вслух Годжо, как будто Кэнто нужен был напоминанием, что под всей этой бравадой и детским поведением скрывается реальный мозг. — Наверное, потому что она не может создать полную отрицательную дистанцию, не задев при этом собственное тело. Если она попытается реализовать нечто похожее на «Синий», её тело начнёт втягиваться, чтобы заполнить пустоту, образованную этой самой отрицательной дистанцией. Годжо издаёт какой-то хлопок губами или звук вроде того — и снова становится тем самым невыносимым Сатору Годжо. — Или что-то вроде того, — добавляет он, словно подмигивая. И снова — ужасное заключение. — Это тонкий баланс между «достаточно отрицательной дистанцией», чтобы обнулить атаки, и «слишком большой», когда окружающее пространство начнёт уничтожать тебя изнутри, — продолжает он в том же лёгком тоне. — Такое без помощника не проверишь. Кэнто только сдержанно моргает. Ему определённо должны были бы доплачивать за это. Но, разумеется, никто не будет. Потому что мир дзюдзюцу — это дерьмо. А Годжо Сатору улыбается, как кошка, которая точно знала, что делает, когда сталкивала чашку со стола. — Думаю, тогда только один человек мог бы помочь в восприятии бесконечности, — ликует он. — Представляю вам... Годжо Без-Имени-Который-Явно-Уродливее-И-Менее-Талантливый-Чем-Я. Это было подозрительно длинное имя для кого-то, у кого нет имени. У Кэнто закрадывается нехорошее подозрение, кто именно стал источником ярости Годжо. Он пока не уверен, но, кажется, речь идёт об упомянутом предке. И догадка эта не требует усилий. — Ты хочешь сказать, твой предок помог этому проклятому духу? Годжо пожимает плечами — слишком равнодушно. — Вполне возможно. Кто ещё, кроме носителя Шести Глаз, способен разобраться с темами бесконечности? — Это же... — предательство. Откровенное. — А ещё мой отвратительный, никудышный, кошмарный и вообще супер жалкий предок помогал проклятому, когда тот был ещё жив, — говорит Годжо, будто читая мысли Кэнто. — Напарники, помнишь? Проклятие, которому помогал Годжо, обладающий Шестью Глазами и Техникой Безграничности. Там должна была быть сильнейшая, непоколебимая связь. Доверие. Столь глубокое, что позволить кому-то даже отдалённо дублировать Технику Безграничности — это невообразимо. Это же честь клана Годжо. Их гордость. Их монополия. Мир колдунов терпеть не может, когда кто-то копирует их техники — и всё же, если этот предок хоть немного походил на нынешнего Годжо... Он бы согласился не задумываясь. И, может, именно в этом и коренится его раздражение. — Ты первый за последние четыреста лет, — негромко говорит Кэнто. Голос звучит отстранённо — он всеми силами хочет отмежеваться от всего этого безумия и больше никогда об этом не вспоминать. — Ага. Так что это проклятие? Древнее, — отвечает Сатору. Привычный разрушитель нервных систем магов снова берёт своё. — Вопрос в другом: что случилось? Как оно стало проклятием? — задумчиво произносит он. Но Кэнто чувствует — ответ уже у него на языке. — Как из соратника оно стало врагом? — Проклятие захватило сосуд, — отвечает Кэнто. Это наиболее логичное объяснение. Наверное, это было проклятие особого ранга, и маги слишком сильно переоценили свои возможности. Пытались засунуть слишком мощное проклятие в сосуд, который хоть и был силён, но не подходил. Высокомерие. Ведь у них за плечами были поколения успешных «оружий» как доказательство их силы. — Это лишь часть истории, — Годжо улыбается, голос звучит с ноткой... насмешки? Он точно что-то знает. Опять эти чёртовы игры. — Ну и что ты предлагаешь? — устало спрашивает Кэнто. — Рад, что ты спросил! — восклицает Годжо с театральной радостью, как будто у Кэнто был выбор. — Итак, Джинчуурики. Сила человеческого жертвоприношения. Старое слово, пыльное, мрачное. Жертва горному богу или что-то в этом роде. Но в нашем контексте — это жертва мага, ставшего сосудом. А теперь — главный вопрос: сосуды были поколениями, значит, жертвы приходили и уходили. Некоторые из них точно умирали. Так вот — что стало с теми сосудами, которые умерли? Кенто явно не горел желанием участвовать в импровизированном шоу-викторине, и это, по всей видимости, прекрасно читалось на его усталом, измождённом лице. Поэтому Годжо просто рассмеялся и решил не превращаться в ведущего с выбором вариантов а), б), в) или г). — Проклятие передавалось из поколения в поколение, — начал Годжо с той непринуждённой серьёзностью, которая всегда сулила что-то дурное. — Что само по себе противоречит идее сосудов, которые были товарищами. Вероятность их гибели в бою была бы слишком высока, чтобы не иметь запасного плана. Наверняка существовали какие-то… печати, техника, что-то вроде того, но именно печати. Годжо Сатору задумчиво нахмурил брови, но всё равно продолжил: — Печати, скорее всего, удерживали проклятие внутри сосуда до тех пор, пока его не могли перенести в нового после смерти прежнего. Эти печати наносились прямо на кожу и действовали очень эффективно, пока сосуд был жив. Снова система, которая казалась и возможной, и по-своему изощрённой. Надёжный механизм, работавший поколениями… до одного события. — И вот появляется Учиха Обито, последний сосуд, — продолжил Годжо. — Это, кстати, имя нашего проклятия. Юдзи спросил, он к нему уже успел привязаться, — он скривил губы с видом «ну и дела». — Так вот, Учиха Обито утверждает, что проклятие восстанавливается, если убить джинчуурики. А это полностью противоречит той версии, что сосуды существовали поколениями. Если бы проклятие действительно восстанавливалось при убийстве сосуда, его бы признали слишком опасным, чтобы продолжать эту цепочку. — Оно солгало, — медленно выговорил Кэнто. — Оно солгало, — с тем же ленивым, почти насмешливым выражением подтвердил Годжо, уголки его губ приподнялись. — А теперь подумай: зачем было врать? Можно, конечно, допустить, что ложь — это ещё одна часть его уловок, но… а если нет? Это был Годжо Сатору, который цеплялся за любую возможность — пусть даже бредовую — лишь бы отложить казнь Юдзи. Он хватался за соломинки, надеясь вытащить счастливый билет. Принимал слова неизвестного проклятия за чистую монету, потому что даже для сильнейшего бремя убийства собственного ученика — слишком тяжёлая ноша. А когда всё это раскладывалось по полочкам… Кэнто должен был признать, что в этой безумной версии была своя логика. Самым весомым доказательством оставалась неосязаемость проклятия. Та самая нить, что связывала его с кланом Годжо много веков назад. И именно эта нить удерживала всю эту изменническую теорию от распада. — Оно солгало потому, что всё было иначе, — наконец подвёл итог Годжо. — Оно умерло… но не тихо. Его энергия — злая, горькая, полная горя. Значит, обстоятельства его смерти были далеки от спокойных. Кэнто уже видел, к какому выводу всё идёт. Он не был уверен, нравится ли ему это. — Разъярённый, убитый горем сосуд на пороге смерти. Особое проклятие внутри него, которое больше не хотело служить магам, истребляющим его собратьев. Тут возник шанс, сам понимаешь. Шанс на что — Годжо даже не потребовалось уточнять. — Проклятие захватило тело. Годжо Сатору улыбнулся. Это была нехорошая улыбка. — Стыдно, правда ведь? — медленно протянул он, голос его стал ядовито-сладким. — Быть слишком слабым, чтобы удержать проклятие, и обрушить всё. Стать причиной катастрофы, потерять доверие всех поколений до себя. Это было огромное поражение. Такое, которое приносит позор и бесчестие, особенно в те древние времена. Позволить проклятию овладеть собой только потому, что ты не смог смириться с мыслью умереть. И лишь в последние мгновения снова обрести хоть какой-то контроль… А потом проснуться и понять, что ты всё разрушил. Такой провал никто бы не захотел предавать огласке. Записи бы уничтожили, сосуды вычеркнули бы из летописей. А старейшины постановили бы казнить всех будущих сосудов без раздумий. Это было поражение, которое, скорее всего, сильнее всего давило на самого павшего сосуда. Гораздо проще было сказать, что проклятие возрождается, чтобы объяснить своё существование. Чем признать, что ты сам стал причиной гибели всего. Проще позволить истории кануть в небытие… и вместе с ней своё унижение. В этом было что-то странно… человеческое. А может, так и было когда-то — когда он был жив и хотел помочь своему поколению. Когда у него было доверие наследника Годжо и старейшин за спиной… пока не настал один плохой день, и Учиха Обито стал проклятием. — Но на этом всё не заканчивается, — продолжил Годжо, и в его голосе зазвучала холодная сосредоточенность. — Это проклятие теперь в нашем времени. Никем не признанное, полностью стёртое. Значит, должно было случиться что-то ещё. Что-то, что дало старейшинам уверенность вычеркнуть его имя, потому что они знали — оно больше не вернётся. — Сосуд был казнён после того инцидента. — Что нас подводит к вопросу, как он оказался здесь сейчас. Кэнто снова мог ясно увидеть, куда всё это идёт. И всё так же ему это не нравилось. — Сейчас он вернулся как мстительный дух, — заключил Годжо. — Ты же помнишь Юту-куна? Кто-то проклял сосуд в момент его смерти. И, в отличие от Юты-куна, это было совершенно намеренно. Повисло молчание. Потом ещё одно. — Чтобы создать сильного мстительного духа из проклятия, тот, кто наложил проклятие, должен был быть таким же сильным. А чтобы создать мстительный дух, который выжил веками… проклятие должен был наложить некто выдающийся, — Годжо сделал паузу. — Итак, к чему я веду… этот, кто проклял, был моим предком. Наступила ещё одна пауза, будто он не сказал сейчас чего-то ужасного и отвратительного, что будет иметь долговременные последствия для всего мира дзюдзюцу. — Этот дух наверняка преследовал моего предка до самой его смерти, но, в отличие от Юты-куна, проклятие так и не было снято. Но оно и не было особенно сильным, потому что якорь исчез. Так что оно ушло в безвестность, потому что, как и Рика, оно тоже не хотело здесь оставаться, — Годжо пожал плечами, и это движение выглядело слишком уж будничным для такой гнетущей истории. Одна Рика уже была достаточно ужасна — искривлённая, изломанная, ставшая чудовищем только потому, что не смогла выдержать тяжести быть проклятой. Кэнто не хотелось даже думать, какой безумной была эта сущность и что означает тот факт, что сейчас она всё ещё сохраняла рассудок. Всё ещё оставалась странным образом человеческой, а не стала второй Рикой. — Но проклятие, созданноемагом особым рангом, просто так не исчезает. Не до конца, — и, словно по страшному, запутанному лабиринту, Кэнто мог уже видеть тот отвратительный финал, который их ожидал. — Я достаточно похож на того никчёмного предка, не находишь? Чтобы это древнее, древнее проклятие снова заработало. Годжо Сатору улыбнулся. Это не была добрая улыбка. Кэнто подумал, что за ней прячется тень другого человека, когда-то. Того, кто был таким же самоуверенным и дерзким и связал проклятие с самим собой — то ли из праздного любопытства, то ли потому, что не смог позволить своему товарищу умереть. «Товарищ» было, наверное, слишком слабым словом. Ты ведь не обучаешь своего "товарища" избранной технике просто так, не нарушаешь табу просто ради кого-то случайного. Не ставишь под сомнение свою репутацию в тот миг, когда ты — почитаемый маг — собственными руками создаёшь проклятого духа особого ранга. Такое не делают ради кого угодно. Кэнто думал, что и Годжо это понимал. Это был кто-то, кому ты доверял. Кто-то, о ком ты заботился. Тот, ради кого ты был готов нарушить табу и вернуть к жизни, прокляв его смерть и отказавшись подчиняться законам природы. Это был ужасный поступок, предательский даже — утверждать, что маг особого ранга мог так поступить. Ещё хуже было то, что этот дух удерживали в мире, вместо того чтобы отпустить его. Это было желание сохранить проклятие живым, несмотря на все его неудачи. За этим наверняка скрывалась история, подумал Кэнто. Хотя он и не хотел её знать, правда — ведь всё закончилось плохо, и этого было достаточно. Кэнто понимал, что, возможно, ему всё же придётся узнать эту историю от начала и до конца — рано или поздно. Годжо, кажется, уже что-то раскопал. — Так вот что я хочу сказать: он вернулся из-за меня, — Годжо Сатору говорил с оттенком досады и вместе с тем гордости. — Для меня.