Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Сатору когда-то бросил камень в озеро. Сидел и наблюдал, как вода расходилась рябью по некогда спокойной глади. Безмятежный покой был разрушен. Ему это тогда казалось интересным — когда он был молчаливым мальчишкой, для которого всё было новым и блестящим. А это? Это было именно тем самым. Он чувствовал, как мерцающая энергия проклятия вспыхивает. Его слова разожгли её в пламя. Моргание проклятия сбилось — теперь оно совсем не моргало. Только смотрело и смотрело. Даже его ровное дыхание стихло. Оно стало чем-то из прошлого, когда всё замерло. Сатору понимал, что трещина пошла по стене. Спокойная поверхность воды была нарушена. А то, что было перед ним сейчас, — это рябь. Камень, который он бросил, теперь тонул, позволяя заглянуть туда, что скрывалось под поверхностью. Оно смотрело и смотрело. В этом взгляде было что-то тревожное и страстное. Практически признание — подтверждение ответа на вопрос. Он видел ответ у него на кончике языка. Имя, готовое сорваться с губ. Но потерянное между последним вдохом и следующим. Оно снова моргнуло. Его ритм сбился. Уже не такой ровный, как прежде. Но оно всё равно моргало. Его энергия, только что бывшая пламенем, теперь была всего лишь искрой. Загнанной обратно в молчание его железной волей, сдерживающей её под кожей проклятия, рвущейся вырваться снова. Это была всего лишь череда мгновений, понимал Сатору. Между тем и этим. Между тем, как пруд закачался рябью, и как камень погрузился на дно, и как всё вернулось к прежнему виду. Но в эти мгновения он знал, что получил свой ответ. Обычные маги бы не поняли. Они не увидели бы сбившегося ритма морганий проклятия, да и не стали бы вглядываться в подъем и опускание его груди. Это не считалось важным — ведь проклятия не были живыми. Но это было. Когда-то, в прошлой жизни. Как и все проклятые маги. Оно выдавило смешок. Сухой, почти правдоподобный, если бы Сатору не запомнил, как его моргание сбилось. — Не стоит тебе быть таким любопытным, маг, — сказало оно вместо ответа. Это был не ответ. Вообще никакой. Они оба это знали. — Ты сейчас скажешь, что любопытной кошке шею свернули? — весело отозвался Сатору. Он облокотился на перила, пока его ноги раскачивались взад-вперед. — Ты не получишь удовлетворения от моего ответа, — оно звучало уверенно. Так, так уверенно. — Так что даже не пытайся. Но, о, Сатору всё равно хотел. Это было в его природе — он Годжо Сатору, и мир у него под ногтями. — Мхм, посмотрим, — всё так же беззаботно сказал Сатору. — Я ведь сильнейший, знаешь ли. Оно несколько секунд смотрело на него, а потом снова расхохоталось. На этот раз звук был куда более резким. Как скрежет ногтей по школьной доске. Сатору подумал, что это был смех болезненный. Такой, что трясёт тебя изнутри, чтобы ты не заметил настоящей дрожи. Такой, что звучит как оскорбление для слуха — чтобы отвлечь тебя от тихой шаткости всего этого под скрежетом и ногтями. Это был смех, выставляющий свою слабость напоказ, но всё равно прячущий её. — А если я скажу «нет»? — проклятие осторожно выдохнуло. Оно смотрело на Сатору, бросая вызов — скажи вслух, что это ложь. Это была наглая ложь. Прямая, острая, вызывающая. Она будто говорила: «Да, я совру тебе прямо в лицо. И что ты с этим сделаешь?» — Скажу, что ты лжёшь, — спокойно ответил Сатору. И выдержал его взгляд. На мгновение оба замолчали. Только ветер посвистывал в ушах Сатору, пока где-то под ними по своим делам шли люди. Обычные люди, проживающие свои жизни, в безопасности и не ведающие о проклятиях, что рыщут по теням. — И что тогда? — наконец выдохнуло оно. — Что, если я и правда вру? Они оба знали, что Сатору на самом деле не может вытянуть правду из этого существа. Он не в силах заставить кого-либо говорить. Он может сдвигать горы и уничтожать проклятия, но не может вынудить их говорить, если они действительно, по-настоящему этого не хотят. — Ну… ничего, наверное, — легко заключает Сатору. Одно дело — заглянуть под спокойную гладь воды и увидеть, что там прячется. Совсем другое — придать этому форму и понять, что именно заставляет это жить. Но именно поэтому ему хочется копать глубже и бросить ещё один камень в идеальную гладь. — Просто… знаешь, тебе стоит осторожнее выбирать, кого ты так разглядываешь. Проклятие не моргает. Оно вообще ничего не говорит — только чуть приподнимает тонкую бровь. Это движение отточено до совершенства. Почти аристократично. — Ты смотришь на меня так, будто ты меня знаешь, — продолжает Сатору. Дыхание проклятия едва заметно сбивается. Его ритм нарушен. Будто оно ждёт его следующих слов. Но взгляд не отводит. Его глаза всё так же прикованы к его лицу. — Будто ты мне… знаком. Он чуть склоняет голову набок. На губах появляется лукавая усмешка. Но на самом деле он не чувствует себя таким уж игривым. — Будто тебе не всё равно. Глаза проклятия налились кровавым красным. Завертелись, закружились. — Но ты ведь меня даже не знаешь, — говорит Сатору. В голосе его слышится лёгкая обида. — А смотришь так, будто знаешь. И будто тебе важно. Проклятие не отвечает. Между ними повисает напряжённая тишина. В его взгляде — что-то такое древнее, что говорит о десятилетиях… нет, о веках чего-то, а теперь всё, что осталось, — это тоска и немой вопрос: почему, почему, почему. Оно смотрит на него так, будто ему важно. И от этого Сатору чувствует себя нужным. Не потому что он Годжо Сатору, владелец Шести Глаз и Безграничности, а потому что будто между ними было что-то, что строилось годами — разговорами, спорами, колкостями и теми самыми словами: «Ох, Сатору, что мне с тобой делать?» Но это было не для него. Это было для кого-то, чья жизнь кончилась много-много лет назад. А теперь всё, что осталось, — это Годжо Сатору, стоящий на месте того человека. Сатору был — и есть — сильнейший. Его тень накрывает весь мир дзюдзюцу и даже больше. И всё же вот он — и на него падает чужая тень. Одно дело — если бы это была тень какого-то давно умершего, незнакомого человека. Совсем другое — когда этот мёртвый незнакомец оказывается его собственным предком. Это каким-то образом оскорбляет его. Как будто его заслуги заслонил какой-то мёртвый странный член клана, живший века назад. Будто тот мёртвый чужак был сильнейшим, а Годжо Сатору — никем. Глаза Годжо Сатору — не особенные для этого проклятия. Это не та единственная, неповторимая диковинка, о которой все говорят. Это просто реликвия. Память о ком-то другом. Сатору мельком задумывается, как сравниваются его глаза с теми, что были у предка. Были ли они сильнее или слабее? Был ли их оттенок синего ярче или темнее? Или, может быть, всё равно одинаковы в конце концов? Он и сам не знает, какой из этих вариантов ему меньше нравится. Интересно, может, поэтому оно так часто ловит взглядом его повязку. Может, хочет найти тот же самый оттенок синевы. Оно смотрит на него так, будто он — потерянное сокровище, наконец найденное. Он — тот, кто отражается в его глазах. Но оно не ищет Годжо Сатору. — Тебе правда не стоит так играть с мужскими надеждами, — протягивает Сатору, растягивая слова с ленивой насмешкой. — Это ужасно жестоко с твоей стороны. Кажется, он чувствует лёгкую горечь. Горечь, которая приходит, когда ты сильнейший — но даже твою тень умудряются заслонить. Это ощущение, что тебя самого не видят. Что ты — Годжо Сатору, но в тебе всё равно ищут кого-то другого. Проклятие фыркает почти невольно: — У меня есть стандарты. Сатору сомневается. Если бы у него и правда были стандарты, оно смотрело бы на него, а не выискивало призрака мёртвого человека в его чертах. Но вот они оба здесь. — Думаю, на сегодня с тебя хватит, колдун, — продолжает проклятие. Его глаза снова становятся угольно-чёрными. Обычными. Почти человеческими. Это ужасно диссонирует с его белыми волосами. Но в этих глазах — всё равно что-то человеческое. Сатору думает, не так ли оно выглядело раньше. Были ли эти белые волосы и чёрные глаза его настоящими. Оно опасно балансирует на перилах крыши. А потом его силуэт размывается. С дальнего здания Сатору всё ещё, кажется, различает его черты. Оно оглянулось. Стандарты, хех. Какой лжец. Нанамин, — пишет Сатору. — Что делать, если кто-то, глядя на тебя, видит твоего мёртвого, наверняка куда более уродливого и слабого предка? Проходит несколько минут, пока Сатору стоит один на холодной, чужой крыше. Ему бы хотелось, чтобы Нанами отвечал быстрее. Но, к несчастью, рабочий день Нанами уже закончился, а у него было жёсткое правило: Нет, я не отвечаю на сообщения, особенно твои, после работы. К счастью, Сатору прекрасно знает, какие именно сообщения гарантированно вызовут ответ. И он не ошибся. Что? — был красноречивый ответ Нанами.