Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Проклятие не делает ни малейшей попытки увернуться. Оно вообще не двигается — только смотрит на него тёмными глазами. Это были человеческие глаза. Те самые, при взгляде в которые Сатору казалось, что если их вырвать, то останется кровь, а не пустота, как у обычных проклятий. Оно стояло неестественно неподвижно, как статуя — но не совсем, потому что грудная клетка всё же поднималась и опускалась. Движения, напоминающие человеческую жизнь, но в то же время совершенно чуждые ей. Оно моргало с пугающей точностью, слишком регулярно. Почти будто по часам. Плохая имитация человека, думал Сатору. Оно знало, что люди моргают, но не знало зачем и как — и потому делало это намеренно, с усилием. Оно называет его сталкером. Сатору думает, что, пожалуй, ему следовало бы обидеться. — Эй, это было грубо, — говорит Сатору и наблюдает, как у него на глазах поднимаются его брови. Проклятие изучает его реакцию. Почти как будто запоминает. Зачем? Сатору не знает. Вариантов масса. Он сильнейший. Он смертельно опасен для их вида. Он раздражающий. Он чертовски красив. Тысяча и одна причина. Но проклятие всё равно изучает его, будто он — что-то достойное внимания. Сатору хочется немного выпендриться. Как павлину. Нанами назвал бы это тщеславием, но Сатору считает, что хорошо выглядеть — это тоже дар, и грех им не пользоваться. — Вежливость — не мой профиль, — отвечает оно. Сатору в этом не сомневается. Оно не похоже на того, кто умеет быть вежливым или хоть сколько-нибудь приветливым. — А стоило бы, — протягивает Сатору лениво. — Манеры — это важно. Эту фразу он слышал в свой адрес слишком много раз, чтобы не знать, как именно её произносить, чтобы вызвать максимум раздражения. — Меня может учить вежливости кто угодно, но только не ты, — спокойно отвечает проклятие. И вот она снова — эта странная, слишком лёгкая, почти привычная манера общения. Словно между ними существует какая-то история. Будто их разговор — это не первое столкновение, а продолжение многолетнего подтрунивания. И Юдзи в роли случайного свидетеля посередине. Оно смотрит на Сатору, как на товарища. А он смотрит на него, как кот на хрустальную вазу. Между ними — разрыв, и Сатору не уверен, что стоит его устранять. Проклятие благосклонно. Оно не видит в нём угрозы. Или, по крайней мере, не воспринимает его только как угрозу. Его тело по-прежнему каменно-неподвижно, но это не настороженная застывшая поза — это просто его естественное состояние. Как доска. Даже напротив Юдзи. Оно неестественное. И Сатору это напоминает: перед ним стоит не человек. Человеческое в нём давно вымыло. — О, именно я? Я польщён, — протягивает Сатору. Голос почти нарочито высокий, почти до раздражения. Он знает, как использовать свой тембр, чтобы звучать до невозможности заносчиво. Это приходит с практикой — и многие старейшины уже сходили с ума от меньшего. Проклятие реагирует не так, как он ожидал. Его губы чуть приподнимаются, и даже несмотря на то что брови нахмурены, губы выдают что-то… странно тёплое. Оно — само противоречие. — Это было оскорбление. Радоваться не стоит, — говорит оно ровно. Голос без интонаций, замечает Сатору. Нет в нём ни тени оттенков — только гул, несущийся сквозь ветер. Ни одной трещинки на поверхности, кроме той, что появилась, когда оно заговорило с Сатору с больной, надломленной знакомостью. Этот голос — будто созданный для эмоций. Хрипловатый, с резкостью, которая не может быть нейтральной по своей природе. Это маска, думает Сатору. Странная, неестественная — но крепкая. Очень тяжело пробивать стену, когда в ней нет ни щелей, ни трещин. Ты знаешь, что это стена, ты чувствуешь, что за ней кто-то есть. Но не можешь вытащить наружу. Вот такое это чувство — издевательское. Но Сатору всегда хорошо удавалось пробивать стены. И он уверен, что эта — будет всего лишь немного раздражающей. — Ты говоришь так, будто знаешь меня, — говорит Сатору с ленивой усмешкой. — Мне стоит беспокоиться, что теперь ты преследуешь меня? Проклятие моргает. Ритм сбит. Ранее чёткие интервалы в прошлом. Оно моргает снова. А потом ещё раз. И вот снова — почти идеально отмеренное моргание. Оно вновь становится каменным. Мраморным. Если бы Сатору был кем-то другим, он бы даже не заметил этого едва уловимого различия. Сатору сомневается, что Юдзи замечает, как проклятие так делает. Этот сбивчивый ритм моргания, когда оно смущено и сбито с толку. Оно довольно быстро возвращает себе спокойствие, но всё же недостаточно быстро, чтобы Сатору этого не заметил. Ничто не может укрыться от Шести Глаз Сатору. — Если бы я тебя преследовало, ты бы знал, — говорит оно с уверенностью. — Да? — Сатору изогнул бровь. — И почему же? Оно на мгновение выглядит растерянным, будто не знает, как ответить. Снова сбивается с ритма — его моргание не в такт. — Ты же ощущаешь меня, не так ли? Сатору действительно может. У проклятой энергии есть свой особый гул — как отдалённое жужжание пчелы, которое вроде бы не слишком раздражает, но всё же достаточно близко, чтобы он его слышал. Это проклятие умело прячет свою энергию, связывает её, запечатывает. На первый взгляд оно кажется совершенно безобидным, уровень его энергии — почти как у обычного человека. Именно это и погубило бы любого рядового мага — внезапный удар со спины, от которого можно уже не подняться. К счастью, Сатору — не рядовой маг. Он видит, как эта энергия сворачивается и сворачивается внутри, сжимаясь в себе, готовая в любой миг взорваться. Это сила, которую вообще не следовало удерживать. Проклятая энергия была яростной, злой, злой, злой. Она ревела, как пламя, и рвалась к любому, кто осмеливался приблизиться. Смешанная с горьким оттенком скорби, вялой и обессиленной. Проклятая энергия нередко подсказывает, что породило проклятие, и Сатору думает, что там должно было быть слишком много злости. Всепоглощающей, такой, что хочется сжечь весь мир. «Прочь, Сатору, уходи, не трогай». — Могу, — говорит Сатору, его улыбка почти до неприличия раздражающая. — Ты ужасно злой. Оно смотрит на него так, словно хочет сказать «серьёзно?». Сатору подумал бы, что у него и правда нет никаких чувств, если бы в этот миг оно снова не сбилось с ритма — моргнуло неровно, а его энергия ещё сильнее свилась в клубок, будто тщетно пытаясь скрыться от него. Это милое заблуждение. От Сатору ничто не спрячешь. — Может, ты просто невыносимо раздражаешь, — говорит оно вместо прямого ответа. Сатору расхохотался — нарочито громко, насмешливо. Он уверен, что проклятие это понимает. Его взгляд будто говорит: «Ну вот, смотри сам, какой же ты надоедливый ублюдок». Сатору польщён. Он гордится своей способностью раздражать. Это его фишка. — Даже не знаю, — протяжно говорит Сатору. — Такая мощная злость… Хватило бы, чтобы родить проклятие, как считаешь? «Прочь, Сатору». Оно смотрит на него без малейшего впечатления. — Если это всё, что нужно, чтобы создать проклятие, думаю, ты бы уже давно гулял в окружении сотен себе подобных. Сатору так не думает. Не у всех есть злость масштаба конца света. Та, что хочет уничтожить всё вокруг в отместку за то, что мир сделал с тобой. Это злость после одного очень, очень, очень плохого вторника, когда всё пошло не так, и ты решил, что сожжёшь всё до тла. — Что же тогда создало тебя? — спрашивает Сатору, чуть наклоняя голову ровно настолько, чтобы выглядеть почти невинно. Ни один из них этому не верит. Сатору давно уже не был наивным. И всё равно обидно, что его актёрское мастерство не ценят. — А зачем тебе знать? — голос его чуть более резкий. — Чтобы убить меня эффективнее? «Убить», будто оно всё ещё живое, дышащее, созданное из крови и клеток, а не проклятая сущность. Проклятий не убивают. Их изгоняют. Есть разница. Хотя с этим проклятием эта грань всё больше размывалась. Сатору пожимает плечами. — Разве человек не может просто поинтересоваться? Это нарочито уклончиво, и ответа в этом ровно ноль. Но проклятие ведь тоже не дало ему ни единого прямого ответа. Они оба играют в одну игру — «Вот тебе важнейший вопрос, но я всё равно тебе ничего не скажу». Игра в то, кто первый не выдержит, проболтается или что-то выдаст. Сатору пока ни разу не проиграл. — Нет, ты — не можешь, — снова звучит тот спокойный, уверенный голос. Видишь? Сатору никогда не проигрывает. Он тихо мурлычет, не упоминая того, как оно слишком уж по-домашнему к нему относится. Стоит сказать это вслух — и он потеряет возможное преимущество. Но всё же его тянет спросить, почему это проклятие так уверено, что знает его. Почему его взгляд временами похож на тоску по кому-то близкому. Это взгляд, которым обычно смотришь на человека, которого сильно ценишь. Сатору нечасто оказывался в роли того, на кого так смотрят. И ему даже хочется немного расправить плечи, снова — как павлину. Это взгляд, от которого создаётся ощущение, что тебя по-своему… берегут. Хотя до сегодняшнего дня они и слова друг другу не сказали. Потому весь смысл вроде бы теряется. Но оно всё равно смотрит — так, будто не может насытиться. Может быть, это и должно показаться жутким, но Сатору находит в этом нечто льстящее, пусть и странное. Если бы он был обычным человеком — это было бы пугающе. Но как есть, он просто скучает и по большей части живёт прихотями. Годжо немного задумался: — Думаю, мне любопытно. Это не был ответ. Они оба не собирались давать прямых ответов — потому что такая уж у них игра. — Так и есть, — спустя мгновение признал тот. — Но ведь за твоим любопытством всегда что-то ещё скрывается, не так ли? Я не настолько уж любопытный экземпляр. Он всё ещё воображал себя заурядным человеком, подумал Годжо. Словно махал рукой: мол, посмотри — во мне нет ничего особенного. Но теперь он напрягся, Годжо это видел. В том, как стал моргать быстрее, чем прежде, и как грудная клетка поднималась и опускалась медленнее, будто вымученно. Он знал, что его существование само по себе представляло интерес, но скорее умрёт, чем признается в этом Годжо. Упрямство до последнего — совершенно личное, не поддающееся объяснению. Раньше они никогда не разговаривали. Но и в самом любопытстве Годжо было что-то ещё, о чём он, скорее всего, никогда не скажет. Это была игра — канат, натянутый между расплывчатыми вопросами и ещё более расплывчатыми ответами. Годжо решил, что пора кому-то оступиться. А поскольку терпением он не славился, значит, время для пары трюков. — Думаю, ты всё-таки любопытный, — сказал он. — Для проклятия ты довольно странный. Тот лишь посмотрел на него, негромко хмыкнул и промолчал. — Как это слово звучало? — оба прекрасно знали, что Годжо знает слово. Он просто нарочно тянул, чтобы развлечься. — Ах да… джинчуурики. Он резко вдохнул, и оба это услышали. Звук был тихий, ровный, почти нейтральный — если бы не очередной сбившийся ритм моргания. Мгновение, другое — и Годжо заметил, как его грудь поднимается в унисон с миганием. Неестественно синхронно. Это была сущность ошибок. Оно лишь подражало человеческим привычкам, как будто когда-то само ходило среди людей. Но движения всё равно оставались чуждыми. Оно и само должно было это понимать. Ведь ему ничего не стоило, к примеру, скопировать прямо сейчас самого Годжо — с его бьющимся сердцем и нормальной частотой дыхания. С грудной клеткой, что вздымалась в привычном ритме живого человека, а не машины, которой велено подражать. Оно знало, что могло бы, но не делало этого. Годжо был уверен, что за этим что-то кроется. Какая-то деталь, которую он смог бы расковырять, если бы только понял, что именно значит этот выбор. Почему он ни разу не взглянул на обычного человека и не перенял естественные движения, предпочитая оставаться вот таким искусственно-ломаным. — Ты имеешь в виду сосуд, — произнесло оно, будто эти слова взаимозаменяемы. Годжо знал — это проверка. — Думаю, мы оба понимаем, о чём я, — ответил он с улыбкой, в которой было что-то хищное. Тот отмахнулся. — Джинчуурики — довольно старое понятие, как я понял. Древняя история, мол. Нечего тебе, маг, копаться в этом, иди отсюда. — Но ты знаешь это слово, хотя сам всего лишь новорождённый, — заметил Годжо. Он пожал плечами. Движение было на удивление небрежным. Но в нём звучала странная, едва заметная интонация — не совсем того человека, за которого он себя выдавал. И ещё то, как он теперь покачивал ногами почти по-детски. И в плечах, и в этом движении читалась нарочитая лёгкость. Показное беззаботное нечто, которое больше походило на ребячество. Годжо задумался, а не перенял ли он когда-то манеры ребёнка — и почему именно это. Но, пожалуй, скорее всего, это была старая привычка. Привычка человеческого ребёнка, который ещё не знал, во что превратится, и просто наслаждался беспечной юностью, болтая ногами, сидя где угодно, и упрямо пожимая плечами в своём детском духе противоречия. Ребёнок давно исчез, осталась лишь проклятая тень. Годжо подумал, что двигается в верном направлении. — Так меня называли, — он нарочно не сказал «новорождённый». Оба это заметили. — Ты ведь совсем недавно появился, верно? — Годжо не помнил точную дату, хоть убей, но в масштабах времени это было совсем недавно. — По мне так это достаточно ново. Он снова пожал плечами. — Ты же сам подслушивал, о чём я говорил с Итадори, вот и скажи мне. А, значит, он знал. Годжо рассмеялся — это был совсем не добрый смех. — Упс. Он не пытался казаться искренним. — Это было очень невежливо с твоей стороны, — проворчал он, нарочито поднимая голос так, чтобы звучать похожим на Годжо. Он не стал подражать полностью, хотя Годжо знал, что его техника это вполне позволяла. Но получилось достаточно похоже. Теперь уже Годжо отмахивается, словно всё это сущая ерунда. Подслушать чей-то разговор — никакая не проблема, правда ведь? Сатору совершал и куда более двусмысленные с моральной точки зрения поступки. И намного более наглые. — Так вот, насчёт сосуда, — Годжо возвращается к теме. Он прекрасно понимает, что это проклятие пытается увести разговор в сторону. У него почти получилось, пока Сатору не вспомнил, что вообще-то они должны обсуждать Юдзи и его скорую казнь, если у Годжо не окажется достаточно веских аргументов, чтобы вышибить ими мозги старейшинам. В переносном смысле, конечно. Хотя он почти уверен, что если влепит кому-нибудь пощечину, то случайно убьёт. Оно лишь протяжно гудит в ответ, выжидая вопроса. Оно знает, что Годжо здесь из-за чего-то, связанного с Юдзи, но чего именно — не ведает. Поэтому и ждёт, когда он сам вскроет карты. Оно осознаёт своё преимущество в информации и с жадностью его прижимает. Годжо решает, что пора хоть немного просветить это проклятие о реалиях современности. — Знаешь, в современном мире дзюдзюцу всё порядком прогнило. Проклятие лишь гудит снова, как будто нисколько не удивлено. Что справедливо — ведь проклятия рождаются из людей. Так что, как бы все ни любили размахивать высокими словами, страхи людей и создают этих самых чудовищ, даже если никто не желает в этом признаваться. — Ага, знаю, прямо гром среди ясного неба, — Годжо откидывает со лба прядь волос и лениво перебирает её пальцами. — Толпа старых пердунов наверху, которые прожили слишком долго и цепляются за древние порядки, будто те ещё хоть что-то значат. В его словах проклятие узнаёт что-то, его губы трогает кривая усмешка — слишком хорошо знакомая. Годжо неожиданно ловит себя на том, что тоже улыбается в ответ: у этого проклятья есть обаяние, что-то сродни Юдзи, только более старое и осторожное. — Теперь они пытаются уничтожить Юдзи-куна, сосуд, в который ты, между прочим, так мерзко влез, чтобы с ним поболтать… Проклятие морщится, будто от зубной боли. — Убить его или растерзать, или казнить, называй как хочешь. Всё по-старому. Проклятие уставилось на него, по-настоящему уставилось. Словно пыталось запомнить его лицо и выжечь в собственной памяти. Наверное, это слегка жутко… а может, немного льстит — чёрт его знает. Оно безмолвно манит его говорить дальше, и Годжо, который всегда был словоохотливым, не собирается отказываться. — Казнить сосуд, как делали раньше. Но видишь ли, в чём проблема: нет ни одного достоверного свидетельства, что происходит после казни. По крайней мере, если речь о чём-то настолько крупном, как особый уровень угрозы, — говорить о казни Юдзи всегда портило Годжо настроение. — И они до смерти боятся, что случится во время «марафона поедания пальцев». Проклятие поднимает бровь. — Прежде чем Юдзи-кун дойдёт до финиша. — «И вот ты думаешь: «А мне-то, бродячему проклятию, какое дело?» — Годжо передразнивает его, нарочито ломая голос, от чего проклятие колеблется между смехом и гримасой. — Короче говоря, Юдзи-кун считает, что ты — прошлый сосуд. Теперь они оба знали: отрицать это бесполезно. Так что оно и не пытается. Вместо этого оно жует и перемалывает его слова, и видно, как работает его разум — и работает, и работает без остановки. И на миг его энергия вырывается наружу. Ему явно не нравится тот вывод, к которому оно пришло. Оно глядит на Годжо с новым, неприятным выражением. — Зачем ты спрашиваешь? — в его голосе что-то зреет, что-то, от чего всё вокруг будто замирает, зависая на грани. — Я не хочу, чтобы Юдзи-куна казнили, — отвечает Годжо. — А, ну да, ты хочешь, чтобы его казнили после его «марафона», — глаза проклятия чуть сужаются, словно оно теперь смотрит на него совсем иначе. И этот новый взгляд неприятен — в нём есть оттенок, будто оно считает, что серьёзно просчиталось в оценках и теперь лихорадочно пытается это исправить. — Я вообще не хочу, чтобы его казнили, но Сукуна — это проблема, — Годжо говорит ровно. При всей своей привязанности к ученику он не может забывать о долге. А долг этот гласит: не позволить королю проклятий пустить всё вокруг под откос. Губы проклятия скривились. Получается уродливый оскал: шрамы на одной стороне лица растягиваются, превращая улыбку в зрелище, от которого глаз не оторвать. Это нечто между насмешкой и горечью. И Годжо понимает, что, кажется, только что полностью провалил эту линию разговора. — Ты хочешь, чтобы я чем-то помог… чтобы Итадори Юдзи пожил хоть немного дольше, так ведь? — оно говорит тягуче, голос его приторно сладок, будто насквозь пропитан фальшивым мёдом. Годжо знает: если он сейчас хоть задумается принять это предложение, всё дальнейшее общение превратится в преддверие боя. — Ты упоминал поколения сосудов. Это значит, что они доживают до конца, — Годжо понимает: теперь вокруг сути уже не походишь кругами. — Ты сказал, их не казнят. Оно моргает. Агрессивная интонация ослабевает, уступая место внутренней работе мысли. Долго и молча оно что-то оценивает в нём — уже без той странной доверчивости, что мелькала раньше. Но всё же лучше, чем тот взгляд, будто он лично его подвёл. — Оружие не казнят, — говорит оно. Напоминание о недавнем разговоре с Юдзи. И Годжо понимает — он зацепил его, поймал на крючок, леску и грузило. Использовать сосуды как оружие — такое неслыханно. Сосуды всегда уничтожали вместе с проклятием, которое в них запечатано. Без исключений. А уж поколения сосудов… Это пахнет заговором. Чем-то, что когда-то работало. Системой, которая некогда процветала, но потом что-то пошло не так, и теперь всё пришло к этому моменту. Записи стерты. Сосудов отправляют на казнь. Когда-то давно были сосуды, что служили и сражались бок о бок с магами. Что передавали свою силу детям, внукам и правнукам. Которых использовали, как проклятое оружие. Но что-то пошло не так. Что-то разрушило доверие, которое копилось поколениями. Годжо думает, что этим «чем-то» вполне может быть проклятие, стоящее сейчас перед ним. — И как? — Годжо понимает, что, возможно, торопится. Но приятно знать, что его теория подтвердилась. — Ты же слышал, печати, — повторяет оно, с легким раздражением в голосе. — Запечатываешь чудовище внутри сосуда. Сосуд может заимствовать силу чудовища, и, как правило, печать достаточно прочна, чтобы удерживать монстра взаперти. Это звучит как откровение. Звучит как нечто революционное. Звучит ровно как-то, что нужно нынешнему Юдзи. — Ты умеешь ставить печати? — Нет, — быстро отрицает оно. — Я… это не моё. Ну, это немного осложняло дело. Но Годжо почти уверен, что если у него будет больше времени и информации, он сможет разобраться. — Ну, тогда другой вариант — рассказать мне, как ты стал… — Нет, — отказывает оно так же резко. Его глаза сужаются, губы сжимаются в тонкую линию. Если Годжо и видел когда-либо оборонительную позу, то вот она. Годжо тихо гудит, словно говоря: ну, всегда можно рассказать ещё. Оно смотрит на него совершенно без восторга. — Теперь твоя очередь, — в голосе не осталось места для споров. — Ты знаешь, что случилось с Кьюби? Годжо может рискнуть предположить, чьим сосудом было это проклятие. — Кьюби? Это уже почти древняя история, — отвечает Годжо. Потому что, пожалуй, он должен ему хотя бы столько. — Он… он мертв? — спрашивает оно, почти не веря. Почти с оттенком горя. Годжо пожимает плечами. — Я не знаю. Никто не видел Кьюби уже целую вечность. Это, по сути, проклятие-фольклор. Такие живут и умирают вместе со своей мифологией, а Кьюби не боялись уже очень-очень давно, — он думает, что даёт ему ложную надежду — вдруг увидеть старого, знакомого. Но, пожалуй, даже проклятиям иногда нужна надежда. Лично Годжо за всю карьеру никогда не встречал Кьюби, так что он почти уверен — тот мёртв. — Ты… ты когда-нибудь слышал о Джууби? Годжо думает, что не слышал этого имени за всю свою жизнь, и так и говорит. Наконец-то он видит, как оно улыбается. Это улыбка на грани печали, но в ней есть такое сильное облегчение, что не заметить его невозможно. Неоспоримо одно: есть в этом проклятии нечто завораживающее, когда оно улыбается. Как и говорил Годжо, у него есть обаятельность Юдзи, но с грузом прожитых лет. А шрамы делают эту улыбку ещё более примечательной. Оно снова смотрит на Годжо, и тот вдруг понимает, что этот взгляд не отрывался от него всё это время. Оно смотрит так, словно знает его. Словно он ему знаком. Как будто ты смотришь на старую фотографию. А ведь оно появилось всего несколько недель назад. Он думает, что то, что оно сейчас видит — это призрак. Неосязаемость. Эта странная, почти тоскливая узнаваемость в его глазах. Всё складывается вместе, как лоскуты разрозненной мозаики. И Годжо не уверен, что ему нравится этот ответ. Клан Годжо древний и могущественный. Если где-то и был заговор, они наверняка были в нём замешаны. Они точно были бы частью всего этого. И точно запятнали бы себя. Особенно если речь шла о поколениях сосудов. Сатору — первый за многие поколения, кто обрёл Шесть Глаз и Безграничность. Но не первый вообще. Репликация. Неосязаемость. Этот взгляд, словно в нём оплакивают и вспоминают сразу. На кончике его языка возникает заключение. Он произносит: — Что, я тебе кого-то напоминаю?