Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Если есть в этом мире хоть одна вещь, в которой Сатору был стабилен, так это в своей полной неспособности оставить всё как есть. Улей с пчёлами? Конечно, почему бы не потыкать палкой. Начальник, который болтает чуть больше, чем нужно? Почему бы не подойти и не сказать ему заткнуться. Какой-то ребёнок, преследуемый проклятием особого уровня? Почему бы не сделать его учеником. Палец Сукуны съеден каким-то парнем, который, похоже, способен его сдерживать? Почему бы не накормить его ещё. Это было просто дело принципа. Поставь что-то перед Сатору и скажи ему: «нет, не трогай, уйди» — это уже практически приглашение. А вот это? Что бы это ни было? Сатору практически слышал это самое «уйди». — Сосуд, Юдзи-кун? — Сатору положил ободряющую руку на плечо Юдзи. Вид у того был такой, будто он переживает одно из самых тяжёлых откровений в своей жизни. Мегуми и Нобара уже стояли рядом с ним, почти прижимаясь плечами — и это было так трогательно. Юдзи кивнул, явно с трудом. — Думаю, да… — его голос стал немного невнятным. Его мозг просто не справлялся с тем, что только что услышал. Теперь он прокручивал это снова и снова — и не находил ответа. Сатору позволил Юдзи переварить информацию. Он и сам нуждался в нескольких секундах. Конечно, он припоминал, как когда-то рылся в текстах о сосудах. Ни в одном из них не упоминалось о Кьюби. Тяжеловес в своём времени. Времени, что давно прошло. И Кьюби исчез, как исчезают монстры из народных легенд. Сосуд для Кьюби определённо был бы упомянут в текстах. В тех немногих, что вообще существуют по этой теме; их хватило бы пересчитать на пальцах одной руки. Они были невероятно редки. И сам факт того, что Юдзи оказался идеальным сосудом для Сукуны, уже был чем-то вроде чуда. Искусственно созданного, возможно, но Сатору пока не выяснил, кто и зачем это устроил. И навешивать это на Юдзи было бы… пока что рано. — Казни вообще могут пойти не так, сэнсэй? — вдруг спросил Юдзи, прямо, как умеет только он. Мегуми и Нобара моргнули одновременно, а затем чуть напряглись. Никто не любил думать о предстоящей казни Юдзи. Слишком легко было поверить, что у них впереди ещё куча времени. Сатору это понимал. — Почему ты спрашиваешь, Юдзи-кун? — мягко поинтересовался Сатору. Положил ладонь ему на голову, взъерошил волосы — может, заодно выбьет какие-нибудь странные идеи из головы. — То проклятие… я думаю, он… оно… — о, нет. Юдзи привязался. — Оно как я, — Сатору ещё не слышал у Юдзи такого тона. Того самого, что говорил: «Мы совсем не похожи, совсем… но, может быть, мы могли бы быть похожи». И «О, сколько же у него может быть ответов». Потому что Сатору знал — у Юдзи есть вопросы. Много вопросов. Он был ими переполнен с того самого момента, как имя Сукуны впервые прозвучало в его жизни. Но никто не мог дать ему ответов; сосуды были редки. И так же редка была информация о них. Информация, в которой Юдзи так отчаянно нуждался — искал её в каждом взгляде, в каждом слове. Ответы, которых, казалось, он никогда не получит. Но теперь… появился кто-то — или что-то. Ускользающее. Жуткое. Но с ответами. И Сатору уже мог догадаться, чего именно хотел Юдзи. — Как… ты? — осторожно спросил Мегуми. Проявил инициативу. Сатору это одобрил. — Сосуд, — выдал Юдзи, будто это было ответом на всё. — Он… оно… — Юдзи издал серию каких-то отчаянных мычаний. Сатору хмыкнул в ладонь, едва сдерживая смех, пока Мегуми и Нобара смотрели на него синхронно и крайне неодобрительно. Очень. — Сосуд, — снова подчеркнул Юдзи, будто именно в этом заключался весь смысл. И, может быть, для него самого так оно и было. Мегуми бросил на Сатору взгляд. Взгляд, в котором звучал немой вопрос: означает ли всё это неприятности? Нужно ли усиливать охрану и, возможно, прихватить с собой парочку острых ножей, чтобы проткнуть этого мерзкого духа ещё раз — явно ему не помешает побольше дыр в теле. Сатору лишь пожал плечами. Он прекрасно понимал, чего от него хотят старшие. Полное истребление с особой жестокостью. Потому что сама мысль о проклятии, способном копировать их драгоценные техники, поднимала у них давление каждый раз, как они об этом вспоминали. Сатору надеялся, что они в конце концов сдохнут от сердечного приступа, если он будет поднимать эту тему достаточно часто. Но пока что — увы, безрезультатно. Он даже наполовину подумывал схватить это проклятие и втащить его прямиком на одно из их совещаний. Посмотреть, как быстро оно начнёт перенимать их умения и обернёт их против них же. А заодно, может, и нескольких старших угробит. Но нет, так, как он понимал, реформировать мир дзюдзюцу было нельзя. Так что Сатору оставил эту мысль — просто как забавное развлечение во время скучных собраний: — Вы сейчас так много рассуждаете, но мы оба знаем, насколько легко я могу закончить весь этот фарс. Это будет некрасиво, но это будет конец. Сатору немного больше беспокоило то, что проклятие, возможно, решит просто проникнуть в школу, чтобы поговорить с Юдзи. Не с Сукуной, как он сперва предполагал. — Не переживай об этом, Юдзи-кун, — заверил Сатору, ещё раз потрепав Юдзи по волосам для надёжности. — Я самый сильный, так что ничего плохого не случится. Юдзи улыбнулся в ответ, облегчённо рассмеявшись. Неудавшиеся казни, прошлые неудачные сосуды, пропавшие записи… Всё это имело настораживающе много смысла. Казнь Юдзи была лишь отсрочена благодаря вмешательству Сатору и невероятной совместимости Юдзи как сосуда для Сукуны. Два фактора, которые в прошлом не имели бы никакого значения — такого сосуда просто упокоили бы сразу. Если бы в другое время появился сосуд без Сатору и без подобной совместимости, его казнили бы немедленно. Сатору мог предположить, что произошло. Сосуд, которому не суждено было существовать. Казнь, породившая нечто куда более ужасающие, чем то, что она собиралась уничтожить. Люди у власти, которые отказались признать свои ошибки и потому просто вычеркнули их. Оставили проклятие, которое считали мёртвым, кануть в забвение вместе со своей виной. Отказались признать рождение мстительного духа, явившегося в мир из-за их собственных действий. Но настоящий вопрос заключался в том, как это существо существует сейчас, в нашей эпохе. Если оно считалось уже изгнанным. Так что Сатору снова оказался в тупике. Всё это было парадоксально. Противоречие между тем, чем проклятие, возможно, было, и тем, чем оно стало. Его догадки ничего не значили, пока он не поговорит с самим существом. Что ж, это ведь то, что он вполне мог сделать, верно? Юдзи получит свои ответы, а Сатору наконец узнает больше о сосудах — и, возможно, вынудит старших ускорить казнь, если они не захотят ещё одного проклятия особого ранга у себя под носом. Если догадка Сатору верна, это как раз из той серии — «Нет, не трогай, Сатору. Прочь. Иди куда шёл.» А Сатору так любит совать руку в осиное гнездо.

***

В следующий раз, когда Юдзи столкнулся с этим проклятием, всё оказалось совершенно не таким, как в первый. Не то чтобы Юдзи прямо уж ждал, что проклятие вернётся. Но оно ведь сказало, что вернётся, и, может быть, Юдзи просто немного злился, что этого не произошло. Пусть его осудят, но он совсем не был терпеливым, и, возможно, чувствовал куда большее разочарование от того, что проклятие не вломилось обратно уже на следующий день. Юдзи подозревал, что и проклятие не хотело встречаться с ним вот так. — Ого, — начал Юдзи. — Это что, то самое проклятие, которое мне велено изгнать? Само проклятие издало искажённый визг, куда тише, чем Юдзи ожидал. Наверное, дело было в чёрном стержне, торчащем у него из тела. Ну, может быть. Что-то отвратительно хлюпнуло, когда проклятие выдернуло застрявшее оружие. Юдзи был почти уверен, что больше никогда в жизни не хочет слышать этот звук. Хлюпанье и мягкий стук, когда проклятие рухнуло на пол. Безымянное проклятие просто уставилось на него, совершенно не впечатлённое. И Юдзи его понимал: он сам был довольно помятый, кулаки гудели от усталости, а до этого он отбился примерно от пяти мелких проклятий, пока Нобара и Мегуми — разумеется — не оторвались от него. Выглядел он не лучшим образом, и это было очевидно. Но Юдзи не думал, что заслуживает такой уж взгляд от проклятия в человеческом обличье, которое будто пересмотрело исторических хроник и решило изменить всё в самом худшем стиле. Ну серьёзно, эти сандалии? У Нобары случился бы сердечный приступ, если бы она увидела такое преступление против моды. Мегуми тоже бы осудил. А Годжо-сэнсэй просто бы расхохотался. Хотя у Годжл-сэнсэя эта повязка на глазах, из-за которой все на них таращатся, когда они выходят куда-то всей четвёркой. Повязка… Нобара жаловалась на неё уже столько раз, что и не сосчитать. Мегуми её поддерживал, в основном из упрямства. — Ты тут один? — проклятие подняло бровь, и тон у него был такой сухой, что мог бы стать самой пустыней. — Нет, но мы как бы… разошлись, — оправдался Юдзи, сам не понимая, что именно он оправдывал. Оно тяжело вздохнуло, словно это ему приходилось разбираться со всемирной головной болью. Примерно так же, как Нанами… И лучше об этом не думать, потому что если Нанами узнает, что его сравнили с проклятием, он точно наградит Юдзи своим легендарным взглядом разочарования. — А где взрослый, который за вами приглядывает? — спросило проклятие, и в его голосе было столько осуждения, что Юдзи ощутил, будто на нём ставят клеймо преступника за грех юного возраста и отсутствия присмотра. Юдзи поморщился. — Эм… где-то? Да, Юдзи и сам понимал, что это ужасный ответ. Проклятие снова вздохнуло — так, будто на его плечи опустился груз всего мира. Юдзи не знал, о чём оно думает, но в этом вздохе явно слышалось разочарование. Не им — нет — а чем-то другим. Миром, обществом или просто самой жизнью. Вспышка проклятой энергии — и Юдзи увидел ауру, запульсировавшую вокруг ноги проклятия, прежде чем оно со всей силы обрушило её вниз. Либо сжигая голову другого проклятия, либо просто с хрустом её дробя. Юдзи ставил на второе, потому что внизу он видел раскрошенный бетон. Проклятие растоптало другого, как муравья, и Юдзи совершенно точно не хотел бы оказаться на месте этого несчастного. — Ты его изгнал, — произнесло проклятие, глядя строго, но будто и нет. Оно провело ногой по полу, словно пыталось стереть несуществующую грязь с подошвы. — Я? — Юдзи ткнул пальцем в себя. Был абсолютно уверен, что нет, не он. Проклятие пару секунд молча смотрело на него, и Юдзи почувствовал себя так, будто его только что окончательно осудили. — Ладно, — наконец произнесло оно. — Можешь пойти и всем рассказать, что другое проклятие его изгнало. В голосе проклятия слышалось лёгкое веселье за счёт Юдзи. — Посмотрим, поверит ли тебе хоть кто-то. — Эй, — возразил Юдзи. — Я вообще-то очень убедительный. — Конечно, малыш, — откликнулось новорожденное проклятие. Или нет — у Юдзи всё ещё была своя теория заговора, что оно вовсе не новорождённое. — А ты зачем их изгоняешь? — спросил Юдзи, бросая взгляд на многочисленные крошечные кратеры вокруг и чёрные стержни, которые угрожающе торчали из бетона заброшенного здания. — Они же вроде твои друзья или… что-то такое? Проклятие снова посмотрело на него. — Ладно, может, и не друзья, — поспешно добавил Юдзи. — Но хотя бы одного с тобой вида? — По достоверным источникам знаю, что люди точно так же убивают друг друга, — протянул проклятый дух. — Ты что, их об этом спрашиваешь? Это заставило Юдзи замереть на миг. Но у убийц всегда была причина — плохая или хорошая. У проклятий не было таких причин. Они были проклятиями, рожденными из темных мыслей. — Люди не такие, как проклятия, — возразил Юдзи. — Это… другое. Проклятие снова уставилось на него своими угольными глазами. Красные глаза уступили место чему-то более человеческому, и Юдзи сам не понял, нравится ли ему, что дух теперь так похож на человека. Человеческий во всех нужных деталях — даже с белыми волосами и странной одеждой, но неоспоримо человек, в отличие от большинства проклятий, какими они не были и быть не должны. — Может, я другой, — сказал дух и кивнул, будто удовлетворившись своим ответом. — Так же, как и ты другой. Это было признание? Юдзи не был уверен. — Джинчуурики, ты хочешь сказать, — произнес Юдзи вместо ответа, чувствуя, что это слово тяжело и так же чуждо на его языке, как и в прошлый раз. — Сила человеческого жертвоприношения. Проклятие тогда замерло. По-настоящему замерло. Глаза оставались темными и почти человеческими, но всё равно — нет. Его проклятая энергия взвилась вверх, и в этот ужасный миг Юдзи понял, почему его относят к разряду особых. Эта энергия исходила волнами, завораживающими и пугающими. Волнами злобы, боли, отчаяния и немого вопроса — почему, почему, почему… Юдзи казалось, что он захлебывается, стоя на суше. Это длилось всего миг, прежде чем проклятие медленно вдохнуло, затем выдохнуло, потом снова вдохнуло. Ревущая энергия стихла до легкого мерцания, а потом исчезла совсем. Придавлена и снова спрятана под кожу. Делая его пугающе безобидным и человеческим, без единого признака того, что перед Юдзи особый уровень. Юдзи подумал, вот так, наверное, чувствовал себя Кьюби. Тогда, когда писалась история. — Ты знаешь? — спросил дух голосом таким нейтральным, что ясно было — это фальшь. Он вздохнул, когда Юдзи не ответил. Язык будто ушел в отпуск, ведь Юдзи был уверен, что сейчас умрет и ему больше не понадобится… И… ну, может, стоило всё же узнать, как его зовут, а не называть просто «проклятием», потому что всё это становилось очень странным. — Я не убиваю людей, — сказал дух. Потом сделал паузу. — Если только они этого действительно не заслужили. Юдзи выдавил смешок — жалкий и сиплый, но хоть какой-то. Наступила тишина. Проклятие, кажется, решило больше не говорить или просто не знало, что сказать, а Юдзи приходил в себя после… всего этого. Обычно у особых проклятий не бывает такой ауры — той, что заставляет чувствовать, будто тебя одновременно душат и топят. Ни у горы Фудзи, ни у того проклятия с праздной трансформацией такого не было. Но у этого было. И Юдзи подумал, что вот еще одно доказательство для его теории заговора — что этот дух был сосудом еще до того, как стал проклятием. — Так что, джинчуурики, — снова заговорило проклятие, явно не собираясь отпускать тему. И Юдзи сам не хотел бы иначе. — Теперь ты понимаешь, что это значит. — Это значит сосуд, разве нет? — бросил Юдзи, чувствуя, как внутри всё горит. Эта тревожная, пульсирующая мысль — может быть, может быть, мы могли бы… — гудела, сбивая дыхание. Юдзи чего-то хотел, сам не зная, чего, но хотел. Он смотрел на это проклятие и понимал, что хочет. Хочет ответов. Хочет связи. Хочет не быть таким, как оно — человеческим, но не до конца. И от этого ещё более неправильным. — Что-то вроде того, — нехотя признал дух. — Но не таким, как ты. Может быть, может быть… — Я почти уверен, что они не съели своё проклятие, — сказал Юдзи, жалко пытаясь пошутить в этом натянутом молчании. Но проклятие изогнуло губы в подобие улыбки. — Его запечатывали внутри них, — сказало проклятье. — Большинство из них. Их. Их было несколько… когда-то. Что с ними стало?.. — Запечатывали, — проговорил Юдзи, не совсем понимая, но чувствуя, что это слово звучит торжественно и тяжело. Древняя практика для древних сосудов. Проклятье помахал перед ним листком бумаги, испещрённым письменами, словно это был реквизит из какого-то фильма. — Вот такие вещи. Печати. Монстров сдерживали бумажные амулеты. Юдзи давно не слышал о такой уязвимой защите. Проклятье, будто читая его мысли, горько рассмеялся. Смех был ломким, колким. — Нет, не эти печати, — ответил он. Бумага исчезла в его рукаве — убранная, но не забытая. — Печати на коже. Юдзи всё равно не понимал, как это — хранить проклятие с помощью древних знаков. Хотя, наверное, это могло быть чьим-то уникальным приёмом. Утраченной техникой, сгинувшей в песках времени. Он вообще много чего больше не понимал. Например, почему всё ещё разговаривает с проклятием особого уровня, вместо того чтобы немедленно бежать. Может, он всё-таки знает, почему. Может, это была очередная безрассудная попытка… может, может… — Что происходит, если сосуд казнят? — спросил Юдзи, переходя к вопросу, словно бык, врывающийся в посудную лавку. Проклятье усмехнулось. Улыбка вышла кривой, и в ней было что-то изнурённо-усталое. — Наконец-то добрался до того, что действительно хочешь узнать? Юдзи бросил на него смущённый взгляд, поражаясь, насколько это проклятье было… дружелюбным. И социализированным — что ещё один довод в пользу того, что он не был новорождённым проклятием. — Я не знаю. Вообще-то, я должен умереть, — признался Юдзи. Мысль о том, что он умрёт, всё ещё не укладывалась у него в голове. Может, он был в отрицании, но относился к этому пугающе равнодушно. — Но на самом деле никто точно не знает, — кроме тебя. — Ты боишься, что случится потом, — заметило проклятье. — Что всё пойдёт не так, и твоя смерть окажется напрасной. Это было больше, чем просто страх. Он боялся стать тем, что стояло перед ним. Стать тем, что его друзья должны будут изгнать. Быть изгнанным руками друга. Боялся, что его суть исказится, переменится. Сейчас это проклятие было терпимым. Почти человечным. Но сколько ещё так продлится? Сколько пройдёт времени, пока оно не сойдёт с ума, как проклятие, убившее Дзюнпея? Сколько до того, как оно потеряет всякое уважение к человеческой жизни, как это сделал Сукуна, и станет монстром среди людей? И сколько осталось Юдзи, пока он сам не превратится в нечто такое же — исковерканное, иссушенное и чужое? Я просто не хочу быть, как ты, — подумал Юдзи, но так и не сказал это вслух. Было бы жестоко говорить такое бывшему сосуду. Тому, кто, вероятно, умер, веря, что отдал жизнь ради блага. Умер, думая, что унёс проклятие с собой в могилу. А потом стал «этим». Стал тем, что когда-то хотел уничтожить. В этом была своя злая ирония. Юдзи подумал, что, возможно, это было чем-то вроде баланса. Природа снова восстанавливала равновесие. На место утраченного проклятия особого класса она цеплялась за кого-то ещё. И теперь это «оно» сидело перед ним, сдерживаемое лишь остатками самоконтроля — до того момента, когда наконец сорвётся и превратится в настоящий проклятые дух. Юдзи не хотел этого. Он не хотел такой иронии в своей жизни. Он хотел умереть ради чего-то важного. Хотел умереть окончательно, чтобы его смерть имела смысл. А не умереть и превратиться в то, от чего собирался защитить мир. Продолжать существовать, но уже не быть Юдзи и больше никогда им не стать. — Прости. Я правда не знаю, — призналось проклятье. Наверное, это был самый честный и прямой ответ, какой Юдзи когда-либо от него получал. — Люди не казнили джинчуурики. Юдзи моргнул. — Монстра просто переносили от одного джинчуурики к другому, — сказал дух. — Ты ведь не позволишь оружию исчезнуть в одном поколении, верно? Оружие, джинчуурики… поколения. У Юдзи пересохло в горле. Ему показалось, что земля под ногами сместилась на три шага куда-то в сторону, а потом вернулась обратно — но не совсем — и от этого всё стало неправильным. — Кроме того, если ты убиваешь джинчуурики, монстр всё равно воссоздаётся, — сказало проклятье. — Но сомневаюсь, что с тобой всё будет так же. Он говорил спокойно, уверенно, расслабленно. И врал так, что Юдзи чувствовал это каждой клеткой тела. С той редкой для себя уверенностью, какая у него была далеко не во всём. Он посмотрел на проклятье. По-настоящему посмотрел. Увидел зазубренную рану под его шеей. Как что-то когда-то глубоко разрезало плоть, коснулось так, что человек бы истёк кровью и умер. Увидел, как эта смертельная рана оставила шрам, которого быть не должно — потому что человек должен был умереть. — Как твоё имя? — спросил Юдзи хрипло. Когда ты был человеком. Целым. Когда ты хотел сделать что-то хорошее для этого мира и умер ради этого. До того, как монстр воссоздался и ты сам стал монстром. Проклятье заморгало, удивлённое. — Учиха Обито, — произнёс он. Слова звучали странно, будто язык отвык их произносить долгие-долгие годы. И Юдзи ни на миг не сомневался, что так оно и было. Учиха Обито, — подумал Юдзи. Странное имя для странного проклятия. Странное имя для человека, который, может быть, когда-то вовсе не был таким уж странным. Телефон зазвонил, разбив очередное затянувшееся молчание. Он ответил. — Юдзи-кун, тебе не стоит вести светские беседы со особыми классами, — пожурил Годжо-сенсей. Через телефон и одновременно нет — и… О, Годжо-сенсей стоял прямо здесь. Проклятье — Учиха Обито — посмотрел на него с плохо скрываемым отвращением. — Повязка на глазах… серьёзно? Юдзи его понимал.