🌌 Worldwide Yours: Seokjin 🌌

— Это было мегакруто! Этот лайв... Мы наконец-то можем говорить об альбоме, о песнях, о записи. Я так устал молчать, столько всего хочется рассказать! Чимин чуть ли не вприпрыжку бежал по коридору. Их новый альбом наконец-то увидел свет, и реакция последовала незамедлительно. Его ждали. Действительно долго ждали. В сети уже тысячи восторженных отзывов, хотя есть и те, кто в замешательстве — с непривычки. Ракурс сменился: BTS показали нечто совсем новое, то, чего от них не ожидали. Некоторым нужно время, и, конечно, парни им его дадут. А пока впереди много работы — пожалуй, больше, чем когда-либо. Сокджин шёл по коридору молча, едва заметно улыбаясь. Все были на подъеме, даже Намджун, преподающий на травмированную ногу. Все, кроме него. Да, конечно, Джин предвкушал предстоящий тур и встречу с Арми, которых бесконечно ценил. Но несколько минут назад в студии, сидя перед камерами в окружении мемберов — своих друзей, своей семьи — он ощутил удушающее одиночество. Неловкость. Он чувствовал себя комнатным растением, за которыми так любит ухаживать Тэхён. Пока остальные захлебывались эмоциями, ему сказать было практически нечего. Да его, в принципе, и не спрашивали. Если бы не Намджун, который, заметив его состояние, пытался как-то исправить ситуацию... Лидер пару раз хлопнул его по плечу, вспомнил про его сольный тур и, конечно, неизменно заметил, какой Джин красавчик. Будто это единственное, чем Ким Сокджин мог привлечь внимание. «Наш Джин-хён такой красивый». «Все любят Джин-хёна, потому что он красавчик». Джин просто молчал, натягивая привычную маску-улыбку. Пытался выдавить хоть пару строчек, таких же коротких, как и его партии в новом альбоме. Единственное, что он видел в глазах друзей — это жалость. Они пытались приободрить его «в моменте», но тут же забывали о его присутствии, увлеченные общим делом. А как иначе? Пока он был в туре, альбом был написан и согласован. Когда Джин наконец смог выбраться к ним — уставший, приболевший — его мнение уже не играло роли. Его просто поставили перед фактом, и ему не оставалось ничего, кроме как согласиться. А ведь когда-то они обещали подождать, обещали чуть ли не следом за ним в туре ездить... Это были всего лишь слова, о которых все благополучно забыли. Все, кроме Сокджина. Он помнил, но какой смысл говорить? Парни рады, это главное. А он... Он, как обычно, тоже рад за них. Он — хён, это его ответственность. Джин до дрожи боялся, что Арми заметят его состояние, и снова начнется волна хейта в сторону остальных. Когда вышел треклист и его имени единственного не оказалось в числе авторов, интернет взорвался. Чего он только не читал: что его забыли, что он лишний, что он ни на что не способен. Некоторые и вовсе советовали уйти из группы — зачем быть там, где прекрасно обходятся без тебя? А ведь Джин объяснял: именно тур стал причиной. Он работал. Он работал на износ, чтобы остальные могли спокойно заниматься альбомом после возвращения. Как только он демобилизовался, он взял всё на себя, чтобы о группе не забыли. Это было чертовски сложно, но выбора не было. Самое главное — мемберы. А он... он не так важен. Даже сейчас, идя по коридору, он чувствовал себя не «вместе». Рядом, но не внутри. Он не знал, что говорить, точнее — знал, но снова видеть в их глазах эту снисходительную жалость... нет, только не это. Их семеро, они команда. Так почему ему сейчас так одиноко? Что он сделал не так? Неужели его вечная забота о других в итоге сыграла против него самого? — Хён, ты как? — Намджун притормозил, пока остальные ушли вперёд. Джин обернулся и улыбнулся: — Всё хорошо. Отличный лайв получился, наконец-то выговорились. Он из последних сил старался казаться искренним, но Намджун не был бы лидером, если бы не чувствовал фальшь. — Я знаю, что тебе сейчас сложно. Вижу это. Я готов сделать всё, чтобы это изменить, мне больно видеть тебя таким. Но у нас впереди тур, интервью... — Я знаю, — перебил его Джин. — Я не подведу группу. Просто... я не знаю, что говорить на камеру. Меня там не было. Я не пережил то, что пережили вы в студии. Я не писал этих песен, не смеялся вместе с вами во время записей. Я не был частью всего этого процесса. Так что мне делать сейчас? Что транслировать миру? Сокджин смотрел на Намджуна в упор, а тот лишь тяжело вздохнул. — Джин-хён, я... я не знаю, что ответить. Просто обстоятельства сложились так. Джин горько кивнул: — Да, конечно. Я понимаю. Просто попроси пиарщиков, чтобы написали мне текст для интервью. Потому что мне лично сказать нечего. Взгляд Намджуна полоснул по сердцу, словно нож. Опять эта жалость. Опять снисходительность. Джин не стал дожидаться ответа. — Ладно, я устал. Поеду домой, завтра сложный день. Он развернулся и пошёл вперёд, не оборачиваясь. — Джин-хён, ты куда? — окликнул его Тэхён. — Домой. Джин не хотел останавливаться. Он хотел сбежать, закрыться в своей комнате и не слышать никого хотя бы до утра. — Но мы же все собирались поужинать! Все вместе! — крикнул Тэхён вдогонку. — Думаю, вы отлично справитесь без меня. У вас это хорошо получается. Джин прибавил шагу. Он услышал, как за его спиной воцарилась тяжелая, звонкая тишина. Чёрт, он не хотел быть настолько резким. Это вырвалось само — нервы просто сдали. Завтра он обязательно извинится, но сегодня... сегодня ему нужно уйти. Иногда стоит подумать о себе. Хотя бы на одну ночь. Это всего лишь период. Он справится. Ведь дороже этих шестерых у него никого нет. Ему просто нужно время. Только эта ночь. А завтра... завтра он снова станет «добрым и понимающим Джин-хёном», который ради них готов переступить через себя. Это не в первый раз. И точно не в последний. Такова его роль, и он с ней смирился. Джин уже нажал кнопку вызова лифта, когда услышал быстрые, тяжелые шаги позади. Он не оборачивался — знал, кто это. Только один человек в этой группе бегал так, будто от этого зависела его жизнь. — Хён! — Чонгук едва не врезался в него, затормозив в паре сантиметров. Он тяжело дышал, и в тусклом свете коридора его глаза казались огромными и влажными. — Хён, ты чего... что ты такое говоришь? Джин посмотрел на него. Его взгляд, обычно теплый, сейчас был прозрачным и пустым, как лед. — Я говорю правду, Чонгук-и. Вы — авторы. Вы — создатели. А я... я просто вовремя вернулся, чтобы постоять на заднем плане. — Это неправда! — выкрикнул Чонгук, и его голос сорвался на высокой ноте. — Мы... я... я записывал те бэк-вокалы в «Swim» и представлял, как наш голос сливается. Я думал о тебе каждую секунду в студии! Почему ты говоришь, что мы справимся? Я без тебя даже микрофон в руки брать не хочу! Чонгук схватил Джина за край куртки, как делал это в семнадцать лет, когда боялся потеряться в толпе. Его пальцы дрожали. — Ты не понимаешь, — тихо произнес Джин, аккуратно разжимая его хватку. — Любить меня — не значит давать мне работу. Любить меня — значит слышать меня. А вы сегодня только смотрели, Чонгук-и. Но никто не слушал. Двери лифта открылись. Джин зашел внутрь, оставив Чонгука одного в пустом коридоре. Тот стоял, глядя на свои пустые ладони, и впервые в жизни чувствовал, что его «Золотой хён» — не супергерой, а человек, которому он только что, сам того не желая, разбил сердце.

***

Сокджин сидел на балконе, завернувшись в мягкий плед. Холодный мартовский воздух обжигал лицо, но ему это было нужно — чтобы хоть как-то заглушить жар позора, горящий внутри. Зачем я это сказал? Зачем я так сорвался? Он понимал, что завтра придется извиняться. Перед каждым. И от этой мысли ему становилось только хуже. В дверь позвонили. Джин вздрогнул. Стафф? Намджун? Нет, Намджун бы сначала позвонил. Чонгук? Чонгук бы звонил не переставая, пока ему не открыли. Этот звонок был тихим, почти нерешительным. Два коротких нажатия. Он знал, кто это. Сокджин не хотел открывать. Он хотел остаться один в своей горечи. Но звонок повторился — так же тихо, но настойчиво. Джин тяжело вздохнул, поднялся и пошел открывать. На пороге стоял Тэхён. В одной руке он держал небольшую коробку, а в другой — две старые, потрёпанные виниловые пластинки. На нём была та самая нелепая, но уютная кофта, которую Сокджин ему подарил много лет назад. — Я знал, что ты дома, — Тэхён улыбнулся, но улыбка не затронула его глаз. Они были серьёзными и глубокими. — Можно? Джин молча отступил, пропуская его внутрь. Тэхён прошел в гостиную, по-хозяйски положил пластинки на проигрыватель и направился на кухню. — Я принес сэндвичи. Те самые, из пекарни, про которую ты говорил, что у них вкусный соус, — раздался его голос через минуту. — Я помню, ты не ужинал. Сокджин стоял в дверях гостиной, глядя на Тэхёна, который раскладывал еду на тарелки. Сердце предательски сжалось. Он помнит. Он всегда всё помнит. — Тэ… — начал было Джин, но голос подвел его. Тэхён обернулся, его взгляд был наполнен такой безусловной нежностью, что у Джина перехватило дыхание. — Не надо, хён. Не сейчас. Он подошел к Джину, осторожно взял его за руку и повел к дивану. — Я не пришел, чтобы говорить об альбоме. Я не пришел, чтобы говорить о Намджуне или о том, что ты сказал. Я пришел, чтобы послушать вот это, — Тэхён указал на проигрыватель. Одной рукой он нажал на кнопку. Из колонок полилась тягучая, бархатистая мелодия старого джаза. Это была их общая любовь — та музыка, которую остальные мемберы часто называли «слишком медленной» или «скучной». Но для них двоих она была убежищем. — Помнишь, ты говорил, что джаз — это музыка для тех, кому некуда спешить? — тихо спросил Тэхён, садясь рядом с Джином на диван. Он не смотрел на него, его взгляд был устремлен куда-то сквозь пространство. — Ты сейчас как эта музыка, хён. Медленный. Уставший. Но ты — это музыка. Без тебя всё остальное — просто шум. Тэхён повернул голову и посмотрел Джину в глаза. — На лайве… я чувствовал, что ты исчезаешь. Ты был таким красивым, таким идеальным. Ты так улыбался… Я испугался, что мы потеряли тебя в этом твоём «идеальном хёне». Джин почувствовал, как к горлу подступает комок. Тэхён попал в самую точку. Именно этого он и боялся: что для них он стал просто функцией — красивым, заботливым, удобным «хёном». — Я не хотел, чтобы вы справились без меня, Тэ, — прошептал Джин, и первая слеза наконец скатилась по его щеке. — Я просто хотел, чтобы вы меня заметили. Не мое лицо. А меня. Того, кто тоже хотел смеяться с вами в студии. Того, кто устал быть сильным за всех. Тэхён ничего не сказал. Он просто придвинулся ближе и обнял Джина. Это было не объятие поддержки, а объятие защиты. Тэхён словно укрывал его собой от всего мира — от камбэков, от хейта, от ожиданий Арми. Джин уткнулся лбом в его плечо. Напряжение, которое он носил в себе месяцами, наконец-то начало отпускать. В этой тихой комнате, под звуки старого джаза и в объятиях Тэхёна, он снова был собой. Ему не нужно было быть сильным. Ему не нужно было быть идеальным. Ему можно было просто быть Ким Сокджином, которому сейчас очень, очень грустно. Они просидели так долго. Сэндвичи давно остыли, пластинка закончилась, и только шипение иглы о винил нарушало тишину. — Спасибо, Тэхён-и, — прошептал Джин, не поднимая головы. Тэхён лишь крепче сжал его в объятиях. Ему не нужны были слова. Он пришел за тишиной Сокджина, и он её разделил. Завтра будет новый день, завтра будут извинения и работа. Но сегодня… сегодня они просто были двумя братьями, которые наконец-то услышали друг друга. Прошло ещё полчаса. Пластинка по второму кругу шипела в тишине гостиной. Джин всё так же лежал на плече Тэхёна, чувствуя, как мерные удары чужого сердца успокаивают его собственные растрепанные нервы. Слезы высохли, оставив лишь приятную пустоту. В этой комнате, отгороженной от мира тяжёлыми шторами, не существовало камбэка, хейта или ответственности хёна. Были только они. Тэхён осторожно перебирал пряди волос Джина, не произнося ни слова. Его присутствие было целебным пластырем на свежую рану. Вдруг тишину разорвал виброзвонок телефона Джина, оставленного на журнальном столике. В полумраке экран вспыхнул, высвечивая имя: «Чонгук-и». Джин вздрогнул. Напряжение мгновенно вернулось в плечи. Он сделал движение, чтобы потянуться за телефоном, но рука Тэхёна, лежащая на его талии, едва заметно сжалась, останавливая. Тэхён не смотрел на телефон. Он смотрел в окно, сквозь щель в шторах. — Не надо, хён, — тихо, почти беззвучно произнес он. — Не сегодня. Телефон затих, но через секунду вспыхнул снова. Чонгук не сдавался. Он никогда не сдавался, когда дело касалось Джина. Джин знал, что Чонгук сейчас стоит у себя в квартире, сжимая телефон до побеления костяшек, и его разрывает от чувства вины и отчаянного желания всё исправить. Прямо сейчас. Громко. С извинениями, слезами и обещаниями переписать весь мир ради хёна. Джин глубоко вздохнул. Сердце тянулось к Чонгуку — его «малышу», который так нуждался в утешении. Но душа… душа молила о покое. Джин понимал: если он сейчас ответит, ему снова придется быть сильным. Ему придется успокаивать Чонгука, говорить, что всё хорошо, что он не обижается. Ему снова придется надеть маску «доброго хёна», чтобы склеить разбитый мир макнэ. У него просто не было на это сил. — Ты прав, Тэ, — прошептал Джин, закрывая глаза. — Не сегодня. Он протянул руку и перевернул телефон экраном вниз. Вибрация прекратилась, оставив лишь глухое, едва слышное жужжание, которое вскоре тоже стихло. Чонгук понял. Или, по крайней мере, принял этот отказ. Тэхён снова расслабил хватку, возвращаясь к размеренному поглаживанию волос Джина. — Я принес те сэндвичи, — вдруг невпопад, с легкой улыбкой произнес Тэхён, словно телефона и не было. — Они, конечно, уже совсем холодные. Но соус там действительно вкусный. Хочешь? Джин приподнял голову и посмотрел на Тэхёна. В глубине его карих глаз светилась такая простая, земная забота, без капли драмы или великих жертв. Просто сэндвичи. Просто музыка. Просто «я рядом». И в этот момент Джин понял, что влюблен. Не в громкие слова, не в отчаянную преданность, а в эту тихую, надежную гавань, которую Тэхён так бережно хранил для него. — Хочу, — улыбнулся Джин, и эта улыбка была самой искренней за весь этот бесконечно долгий, сумасшедший день. — Давай свои холодные сэндвичи, Ким Тэхён. Тэхён рассмеялся — тем самым низким, бархатистым смехом, который Джин любил больше всего на свете. Он поднялся, направился на кухню, и через минуту джаз в гостиной зазвучал чуть громче, заглушая отголоски шторма, оставшегося за дверью. Джин остался. Он выбрал тишину, в которой наконец-то смог услышать самого себя. И Тэхёна, который всегда был рядом, чтобы эту тишину разделить. Микроволновка тихо гудела, отсчитывая секунды. Тэхён стоял, опираясь руками о столешницу, и смотрел на вращающуюся тарелку с сэндвичами. В его душе царил странный, звенящий покой, смешанный с тихой, щемящей радостью. Он сделал это. Он вырвал Джина из лап этого сумасшедшего дня. Из лап Намджуна с его вечными попытками всё исправить словами. И из лап Чонгука с его отчаянной, эгоистичной любовью, которая готова задушить Джина в объятиях, не замечая, что тому просто нужно дышать. Тэхён знал, что Чонгук звонил. Чувствовал этот виброзвонок как физический укол в спину. И он видел, как Джин потянулся к телефону. У Тэхёна внутри всё сжалось от страха: «Неужели он снова выберет роль сильного хёна? Неужели он снова уедет утешать макнэ, оставив свою боль при себе?» Но Джин перевернул телефон. В этот момент Тэхён почувствовал, как огромный камень скатился с его души. Это был не просто отказ Чонгуку. Это было согласие Тэхёну. Согласие на его тишину. На его заботу. На его джаз. На его любовь. «Любовь…» — Тэхён улыбнулся кончиками губ. Это слово казалось слишком громким для того, что он чувствовал. То, что было между ними, было глубже. Это было родство душ. Сакральная близость двух людей, которые понимают друг друга без слов. Он любил в Джине всё. Его дурацкие шутки, за которыми тот прятал свою неуверенность. Его привычку заботиться о всех, забывая о себе. Его широкие плечи, которые казались такими надежными, но которые сейчас так нуждались в опоре. Тэхён видел за маской «Всемирного красавчика» ранимого, уставшего Ким Сокджина, который просто хотел, чтобы его заметили. И Тэхён заметил. Заметил давно. Он знал, что Джину сейчас не нужны признания в любви. Джину не нужны клятвы в верности. Ему нужны холодные сэндвичи, теплый плед и тихий джаз. И Тэхён был готов дать ему это. Столько, сколько нужно. Всю жизнь, если Джин позволит. Микроволновка звякнула, возвещая о готовности. Тэхён достал тарелку. Сэндвичи были теплыми, но соус… соус действительно был вкусным. Он аккуратно поправил волосы перед зеркалом в коридоре, стирая следы усталости и напряжения. В гостиную он должен был войти Ким Тэхёном, который знает, как рассмешить Джина, и как молчать вместе с ним. «Я рядом, хён. Я всегда буду рядом» — подумал Тэхён, переступая порог гостиной. Джаз зазвучал чуть громче, и в его бархатистых звуках Джин услышал то самое признание, в котором не было ни единого слова «любовь», но которое было сильнее любых клятв.