Пепел под снегом

ГЛАВА 4. ПРОЩАНИЕ У ЯБЛОНИ И ГОСТЬ ИЗ ПРОШЛОГО I Последняя ночь Рафаэля в замке выдалась тихой. Луна висела низко, цепляясь за ветви старой яблони, и окрашивала сад в молочно-белый, почти призрачный цвет. Амелия пришла раньше обычного — не выдержала. Мысль о том, что завтра его не будет, жгла изнутри сильнее, чем розги Марго. Он уже сидел под деревом, раскинув длинные ноги, с книгой на коленях — но не читал. Смотрел на неё. — Ты пришла, — сказал он равнодушно, но Амелия научилась слышать то, что пряталось за этим голосом. Усталость. И ещё что-то, чему она не смела дать имя. — Вы уезжаете, — ответила она, опускаясь рядом на траву. Не слишком близко. Она знала своё место. — Завтра на рассвете. Академия не терпит опозданий. Они помолчали. Ветер доносил запах яблок — горьковатый, осенний, хотя до осени было ещё далеко. — Я хотела поблагодарить вас, — Амелия сжимала в кармане передника шёлковый платок с вышитой буквой «А». Она носила его везде. — За мазь. За то, что вы… за то, что вы не прошли мимо. Рафаэль закрыл книгу. — Я ничего для тебя не сделал, — сказал он. — Марго перестала бить не потому, что я её перевоспитал. А потому, что отец пригрозил запереть её в монастыре. Я просто ускорил процесс. — Вы донесли на неё. — Да, — он не отвернулся, не покраснел. — Это не подвиг. Это месть. Я не люблю свою сестру. А ты была удобным предлогом. Амелия опустила голову. — Всё равно спасибо. Он посмотрел на неё долгим взглядом — холодным, сканирующим. И вдень что-то дрогнуло в его ледяных глазах. — Через два года я вернусь, — сказал он. — Будет поздно? Ты ещё будешь здесь? Амелия не поняла вопроса. Куда ей было идти? — Я никуда не денусь, — прошептала она. — Я — вещь. Вещи не уходят. Рафаэль вдруг протянул руку и коснулся её щеки — один раз, едва-едва, подушечками пальцев. Слишком коротко, чтобы это можно было назвать лаской, и слишком долго, чтобы забыть. — Ты не вещь, — сказал он. — Ты живой человек, который до сидр умеет благодарить. Это редкость. Он убрал руку. — А теперь иди. Тебе нужно выспаться. Завтра мой отъезд — и твоя новая жизнь начнётся. Амелия встала. Сделала шаг, другой. Остановилась. — Рафаэль? — Ммм? — Я никогда вас не забуду. Он не ответил. Только кивнул — и снова открыл книгу. Амелия ушла, не оглядываясь. Она боялась, что если оглянется — расплачется. А плакать перед ним было нельзя. Он ведь сказал: «ты слишком много плачешь». II Утром она проснулась от топота копыт. Выглянула в крошечное окно своей каморки — и увидела карету Рафаэля, выезжающую за ворота. Чёрный экипаж, два вороных коня, герб на дверце. И окно, из которого на неё никто не смотрел. Он уехал. Просто уехал, как уезжают в академию, на каникулы, в другую жизнь — туда, где нет горничных с рубцами на руках. Амелия стояла у окна, пока пыль от колёс не осела на землю. — Вытри слёзы, — сказала за спиной Жанна. Горничная Марго, высокая и молчаливая, стояла с веником в руках — пришла убирать комнаты. — Твой господин уехал. У тебя теперь другая работа. — Какая? — спросила Амелия тихо. — Выжить, — Жанна пожала плечами. — И не ждать, что кто-то тебя спасёт. В этом мире спасают только себя сами. И то не всегда. Амелия вытерла щёки — мокрые, противные, предательские. — Я знаю. — Вот и молодец. — Жанна сунула ей в руки тряпку. — А теперь иди мой полы в гостиной. Вчера приём был — бардак страшный. III В полдень она услышала разговор, который должен был остаться тайной. Марго и её мать — старая маркиза, сухая, как воблер, — пили чай в малой гостиной. Дверь была приоткрыта. Амелия натирала пол в соседней комнате и случайно (или нет — она уже не различала) услышала: — Рафаэлю скоро семнадцать, — говорила маркиза, звеня ложечкой о фарфор. — Отец уже присматривает невест. Партия должна быть блестящей. Герцогиня. Или хотя бы дочь графа с землями в Нормандии. — А если он не захочет жениться? — спросила Марго скучающе. — Захочет. Он умный мальчик. Понимает, что такое долг. Амелия замерла, прижав тряпку к паркету. Невеста. Партия. Герцогиня. Она знала, что это случится. Знала с самого начала. Но слышать вслух — было всё равно что получить пощёчину. — Кстати, — добавила маркиза, — эту девку из приюта пора бы куда-нибудь пристроить. Компаньонка из неё никудышная. Марго, ты её хотя бы не бьёшь больше? — Нет, маман. — И правильно. Скандалы нам ни к чему. Но на приёмы её бери — пусть прислуживает. Лишние руки не помешают. — Хорошо, маман. Амелия медленно выпрямилась. Посмотрела на свои руки — красные, шершавые, с зажившими рубцами. Она не была ни компаньонкой, ни горничной. Она была живой вещью, которую терпели, пока она не мешала. И мечтать о том, что Рафаэль — её Рафаэль — когда-нибудь посмотрит на неё как на равную, было смешно. По-настоящему, до слёз, до боли в груди смешно. Она ушла в кладовую, села на мешок с мукой и дала себе пять минут на жалость. Потом встала, умылась холодной водой из кувшина и пошла работать дальше. IV Год пролетел как один долгий, серый день. Марго больше не била Амелию. Не потому, что прониклась — потому что боялась отца и новой ссылки в монастырь. Но она нашла другие способы напоминать о своём превосходстве. — Подай вино, отодвинь кресло, принеси шаль, выйди вон, стой смирно, не дыши громко. Амелия выполняла всё молча. На приёмы её брали — в качестве горничной, которая разносит угощение и убирает со столов. Она научилась двигаться бесшумно, как тень. Научилась опускать глаза так низко, чтобы видеть только пол и чужие туфли. Научилась не краснеть, когда гости перешёптывались у неё за спиной: — Та самая, из приюта. — Какая ужасная судьба. — Бедняжка. Хотя лицо у неё ничего. Если бы не рубцы на руках — была бы почти хорошенькой. Амелия прятала руки в длинные рукава. Она выросла за этот год. Из девочки-подростка с острыми локтями превратилась в девушку с тонкой талией и бледным, почти фарфоровым лицом. Волосы отросли и теперь доставали до пояса — пепельные, как зимний рассвет. Глаза — серые, глубокие — смотрели на мир устало и без надежды. Она перестала ждать чуда. Она перестала ждать Рафаэля. Он не писал. Не приезжал на каникулы (отец отправил его стажироваться в столицу). Имя его стало для неё запретным — она не произносила его вслух, даже во сне. V Прошёл ещё год. Амелии исполнилось шестнадцать. Время в замке текло, как патока — медленно, тягуче, безжалостно. Марго выезжала в свет, флиртовала с молодыми графами, примеряла платья. Амелия оставалась в тени. Но однажды вечером, на большом приёме у герцога де Рошфор (отец отмечал годовщину своего правления), что-то изменилось. Амелия разносила шампанское на серебряном подносе — тридцать бокалов, которые дрожали в её руках, но не падали — сквозь шум голосов и смех она вдруг услышала имя, от которого сердце пропустило удар: — Маркиз де Лакур! Какой сюрприз! Вы ли это? Говорят, вы только что вернулись из Италии. Как прошло путешествие? — Превосходно, граф. Благодарю. Голос был низким, тёплым, совсем не похожим на тот ледяной шёпот, который Амелия помнила. Она подняла глаза. В трёх метрах от неё стоял молодой человек в синем камзоле с золотым шитьём. Ему было около двадцати. Тёмные волосы, аккуратно уложенные, карие глаза (не голубые — нет, совсем другие), тёплые, даже какие-то медовые на свету. Высокий лоб, тонкая улыбка, ямочка на подбородке. Он был красив. Очень. Но не холодной, ледяной красотой Рафаэля, а какой-то солнечной, живой. Амелия узнала его не сразу. А потом он повернул голову, увидел её — прижавшуюся к стене с подносом в дрожащих руках — и его глаза расширились. — Анжелика? — спросил он громче, чем следовало. — Нет, — прошептала Амелия. — Анжелика осталась в приюте. Я — Амелия. Мы одного возраста. Вы меня помните? Он сделал шаг к ней, забыв о графе, о шампанском, о хороших манерах. — Ещё бы, — сказал он, и в его голосе не было надменности. Только удивление. И какая-то тёплая, детская радость. — Ты единственная, кто поделилась со мной хлебом в приюте, когда у меня украли ужин. Я тебя потом искал — но тебя забрали через неделю. — Меня забрала маркиза де Рошфор, — Амелия опустила взгляд. — Я теперь здесь… прислуживаю. Он посмотрел на её платье — серое, застиранное, на её руки в длинных рукавах, на её туфли, которые просили каши. — Боже, — сказал он тихо. — Они сделали из тебя служанку? Амелия молчала. — Меня зовут Теодор, — сказал он. — Теодор де Лакур. Я теперь маркиз. Дядя умер, оставил мне титул и земли. Я вернулся, чтобы вступить в наследство. Он говорил быстро, будто боялся, что она исчезнет. — Мы встретимся снова, — сказал он и вдруг взял её за руку — ту самую, с зажившими рубцами — и поднёс к губам. Амелия дёрнулась. — Не надо, месье. Люди увидят. — Пусть видят, — ответил Теодор. — Я не стыжусь тех, кто был добр ко мне, когда я был никем. Он отпустил её руку, поклонился — именно ей, горничной в сером платье — и ушёл в зал, оставив Амелию стоять с подносом, полным шампанского, и сердцем, которое билось где-то в горле. VI На следующий день она работала в саду — полола клумбы у западной стены, подальше от замка, где её никто не видел. — Амелия, — раздался голос за спиной. Она обернулась. Теодор стоял в тени старого дуба, одетый простой, без камзола — в белой рубашке с закатанными рукавами. Без парика, без пудры, совсем не похожий на маркиза. Просто молодой человек с тёплыми глазами, который смотрел на неё так, будто она была не горничной, а потерянным сокровищем. — Как вы здесь оказались? — спросила Амелия, оглядываясь. — Вас не пускают в этот сад. Он личный. — Я перелез через стену, — признался Теодор. — Прости. Я не мог ждать до следующего приёма. Я весь вечер вчера о тебе думал. Амелия покраснела. — Месье, это неприлично… — Мне плевать на приличия, — он шагнул к ней ближе. — Расскажи, что с тобой сделали. Почему ты в крови, когда я впервые увидел тебя вчера? У тебя рубцы на руках. Я видел. Амелия спрятала руки за спину. — Прошлое, месье. Не стоит ворошить. — Теодор. — Что? — **Зови меня Теодор. Без «месье». Мы ведь… мы из одного места вышли, Амелия. Из ада, который называется приют Святой Магдалины. Ты помнишь, как там пахло? Капустой и страхом. Я помню. У Амелии защипали глаза. — Помню, — прошептала она. — Там тяжело было дышать. — А я не мог дышать здесь, — кивнул Теодор на замок. — Пока тебя не увидел. Ты единственная, кто понимает. Он сел на траву у её ног, совершенно не по-аристократически, и похлопал рядом с собой. — Садись. Я буду караулить, чтобы никто не пришёл. Расскажи мне всё. Как ты живёшь. Что тебе снится. Бьют ли тебя до сих пор. Амелия помедлила — и села. Впервые за два года рядом с кем-то, кто не был Рафаэлем, но тоже смотрел на неё как на человека. — Мне снятся яблони, — сказала она тихо. — Одна старая яблоня. И мальчик с голубыми глазами, который уехал и не вернулся. Теодор не стал спрашивать, кто этот мальчик. Он просто взял её за руку — осторожно, как хрупкую вещь — и сказал: — Значит, я буду караулить твои сны, пока он не вернётся. Если он вообще вернётся. Амелия не отняла руки. Солнце садилось за деревьями, окрашивая сад в оранжевое. Где-то в замке смеялась Марго. Где-то в столице Рафаэль смотрел на другую женщину невидящими ледяными глазами. Но здесь, у западной стены, под присмотром бывшего приютского мальчишки, который стал маркизом, Амелия почувствовала то, что давно забыла. Тепло. Не любовь. Пока не любовь. Но что-то очень похожее на надежду.