I feel like I'm still alive

Все возникало пятнами и оставалось ими.   Путь до ванной, он должен был подняться по лестнице, наверх, свернуть направо (и он бросил взгляд на дверь, дверь в детскую комнату, она была плотно закрыта, блеск дверной ручки, мигнувший и так же исчезнувший, когда он прошел мимо), сделать несколько шагов, и он оказывался в ванной.   И он оказался в ванной, неловко прижимая левую руку к своему животу, и Дженсен открыл ящик под раковиной, и на край раковины он поставил крем и бинты.    И все казалось слишком быстрым.   Слишком смазанным.    Он моргнул, такое тяжелое облегчение – на пару секунд закрыть глаза и открыть их снова, и вот он уже опускал крышку унитаза и садился на нее, и он моргал еще раз, и Дженсен был перед ним, склонившийся, и он протягивал ему свою ладонь, пальцы Дженсена на его коже, аккуратно втирающие жирный белый крем, несколько слоев, средний палец Дженсена был несколько красноват сбоку, и он видел твердое, маленькая шероховатая выпуклость, это была мозоль, он не помнил, когда в последний раз видел Дженсена за работой (потому что теперь он занимался этим в офисе), у него самого были мозоли, указательный, средний и мизинец, и ребро его правой ладони блестящее, грифельный след, и он смывал его под водой, и сейчас Дженсен делал то же самое – стоял над раковиной и смывал с ладоней крем, и он слегка тряхнул ими, капли воды, попавшие на его футболку и на его спортивные штаны, и он вытер их полотенцем.   И теперь он был снова рядом, пара тихих шагов, чтобы обернуть его ладонь бинтами, крошечные расползающиеся белесые нитки, и он завязал узелок сбоку, небрежный, твердый комок, он слабо сжал пальцы Джареда, несколько раз, и выпустил их.    И он сам потянулся, Дженсен, уходящий от него, успевший развернуться, он схватил его левую ладонь своей, недостаточно, ему удалось ухватиться двумя пальцами за его мизинец.    И Дженсен посмотрел на него.    Он смотрел на него, уставшее подавленное лицо, недельная щетина, и его глаза были влажными, и его губы двигались и кривились, и он опустил взгляд на свою левую руку, его мизинец, за который слабо хватались пальцы Джареда, и Джаред почувствовал, как мизинец слегка двинулся, рефлекторно, или, может, этого хотел Дженсен, голубое теплое чувство, это боль или страх или разочарование или отчаяние, все это было в Дженсене, Дженсен, его мизинец, легко выскользнувший из пальцев Джареда, и он не попробовал схватиться за него еще раз.    За ткань его футболки или его штанов, посмотри на меня, обернись, посмотри на меня, посмотри на меня, пожалуйста, посмотри на меня, Джаред встал и вышел, и он слышал, как открылся ящик под раковиной, и он не слышал, как он закрылся.    Он сделал все то же самое, что делал пару минут назад, только теперь в обратном порядке, и он не взглянул на дверь, дверь в детскую, может, он сделал это, он не мог вспомнить, сидя на диване в гостиной и бездумно переключая каналы, и он остановился на кулинарном шоу, миловидная дама показывала, как правильно готовить пирог, Дженсен, он любил готовить и мог готовить, и ему также пришлось учиться готовить (потому что кто выберет тебя, если ты даже не умеешь…), и, может, ему это нравилось, монотонность и последовательность, занять свои руки чем-то, его руки работали, и его мозг был сосредоточен на том, что делали его пальцы, и пальцы этой женщины мяли тесто, уверенные точные движения, ее ладони, ее руки, они знали, что делали, “черт, я не знал, что это будет так сложно”, он стоял в дверном проеме, он слегка приоткрыл дверь и просунул голову внутрь, и там был Дженсен, он сидел на полу, расставив ноги, и между ними, грудой лежали детали от детской кроватки, “ты решил собрать ее сейчас?”, он зашел и опустился на колени рядом с Дженсеном, он мог еще это делать, легко подниматься и легко опускаться, его живот был небольшим, незаметным под мешковатыми футболками и толстовками, которые он носил в последнее время, “да”, Дженсен вздохнул и потер шею, “но, как видишь, мои руки растут из задницы, и я не могу сделать даже это”, руки, его собственные руки вдоль ребер, он стоял перед зеркалом в спальне, и ему пришлось плотно прикрыть дверь, прежде чем сделать это.  Он стоял перед зеркалом в полный рост, и он смотрел на себя, он, в спортивных штанах, сползающих с его бедер, и он схватился за край футболки и задрал ее, его бледный живот, и он мог заметить нечто, слегка выпирающее, его ладонь поверх его живота, обычное, это его тело, ничего не изменилось,  и он повернулся боком, и тогда он увидел это – присутствие.  Его ладонь, гладящая, движущаяся ниже, пока она не остановилась на нижней части его живота, его все еще небольшого, но уже отличающегося от того, что он привык видеть.  Оно не подведет меня, подумал он. Он смотрел на себя, он смотрел на свое лицо, по-дурацки улыбающееся лицо, и он видел свою широкую улыбку, эта чертова улыбка, жгущая ему глаза. Мое тело, оно не подведет меня.  И он глубоко дышал. Его лоб блестел от пота. Его глаза блестели от надежды.  Его отражение было четким, он отчетливо видел себя, свое состояние, свое положение. Все это было действительно. Те изменения, что произошли и будут происходить.    Действительность, реальность, прошлое, обрывками, фрагментами, вплетающееся в его настоящее.      Сейчас, он сидел здесь, в гостиной, спустя полгода, не понимая, почему.   Я получил то, что заслужил, но он не до конца верил в это.    Или, может, у него не было достаточно сил, чтобы осознать.    Он уже проходил через это, все эти периоды (оно пройдет, это то, что говорил ему Дженсен, Дженсен, гладящий его по волосам, пока он лежал, уставившись куда-то вперед, и каждый раз, когда Дженсен касался его кожи, ему хотелось ударить его, не трогай меня, я не хочу, чтобы ты трогал меня, я не хочу, чтобы ты видел меня, это был его беззвучный гнев, потому что он ничего не сказал), опускаться на самое дно, чтобы, в конце концов, вернуться туда, где он был раньше (и он не знал, что значит это раньше, место, где он мог бы быть Джаредом, где он являлся тем, чем являлся, в независимости от его вторичного пола).   Если бы он просто принял это.   Щекотное, слеза, он моргнул, она скатилась по его щеке и осела над его верхней губой, и он слизнул ее.   Осесть в тишине, конечно, он бы хотел быть в тишине и в темноте, где ничего не происходило.  Или происходило бы все, все то, что не касалось бы его, что не заставляло его включаться в процесс.  Где не нужно было бы его присутствие.  Но он слышал шум наверху, это был Дженсен, и он разговаривал по телефону. “Ты уже подъехал?”, шлепки босых ног, вниз, он слегка скосил глаза вправо и увидел Дженсена, прижимающего телефон к уху плечом, его волосы были слегка влажными и несколько прядей спадали ему на лоб, и он зачесал их назад свободной рукой, он двигался быстро, или это Джаред воспринимал все медленно, Дженсен, спускающийся по лестнице, Дженсен, открывающий дверь, где-то там, и впускающий голоса, собак, Ричарда, “привет, ребятки”, лай собак, он должен был подняться и броситься к ним, они бы сбили его с ног, влажные шершавые языки, лижущие его руки и его лицо, собаки, он любил своих собак, когда он все же сделал над собой усилие и появился перед ними – Ричард, Дженсен, Харли и Сэди – и он, стоящий чуть поодаль и наблюдающий за ними.    Один.  Я хочу остаться один, это то, о чем он подумал, когда они бросились к нему, их мокрые носы около его коленей, и он нагнулся, чтобы потрепать их по головам, это то, что он делал всегда. То, что казалось теперь.    Слишком.    Ричард обнял Дженсена, и Ричард обнял его, и он похлопал его по спине, согнутыми пальцами, прикасаться, ему не хотелось трогать других людей, и ему не хотелось, чтобы другие люди трогали его.    Сэди была с ним, когда он вернулся к телевизору и сел на диван, и Дженсен увел Ричарда в кухню, “хочешь кофе?”, кофе, его забинтованная ладонь, устало лежащая около его бедра, странная, ненастоящая, неживая, не его.   Голоса не доходили до него, конечно, он мог различить слова (“как дела?”, “как вы держитесь?”, “как Джаред…”), но он не позволял себе углубиться в них, ему не хотелось вникать, и Дженсен старался увести разговор в сторону, он понижал голос тогда, когда это было нужно, и Ричард понимал его, и Ричард рассказывал о всем том, что происходило с ним и Мишей, и Джаред хватался за начало, за самую первую фразу, но за ней сразу же шла вторая, третья, и он терялся. Все накладывалось – Ричард, Дженсен, телевизионный бубнеж, сопение Сэди на его коленях, и он медленно гладил ее по голове, его пальцы утопали в ее шерсти, он успокаивался, потому что нечто тяжелое и теплое было на его бедрах,  живое и дышащее, существующие именно сейчас.    Оно было здесь.   Сэди была здесь, и он был здесь, и Дженсен был где-то рядом, и он был уверен, что Дженсен наблюдал за ним.    Когда кулинарное шоу перестало быть развлечением и стало угнетать его, он переключил канал. Мыльная опера, боевик, ток-шоу, все менялось, и ничто не могло ухватить его взгляд, пока он не наткнулся на передачу об обустройстве домов.    Дизайн, эти люди выбирали дизайн своей кухни, и он вглядывался в их лица – женщина, мужчина и их ребенок, девочка, их нелепо-счастливые лица, у него было такое же лицо, когда он думал, как обустроить детскую, и они поехали в магазин за пледами, потому что он не захотел заказывать их онлайн.  Тогда Дженсен спросил его “почему”. Он спросил его, он развернулся и теперь сидел полубоком на диване, его локоть лежал на изголовье, на его коленях был ноутбук, яркий белый экран, одно черное слово в левом верхнем углу, “надежда”. У него не было разумного ответа на этот вопрос. “Я хочу их потрогать, я хочу их почувствовать”, это было важно, насколько мягким, гладким и приятным должен был быть этот чертов плед, и он видел, как Дженсен нахмурился, и очки слегка съехали с его носа, и он снял их и захлопнул ноутбук и протер глаза пальцами.    И он сказал ему: “Это такие омега-штучки?”.   Нежно-розовое, липкое, оно было горячим на его шее, и оно подобралось к его лицу, его покрасневшее от стыда лицо, и он нахмурился. И он сжался. И, может, Дженсен заметил это. Потому что Дженсен отвез его в магазин, где он посмотрел на каждый плед, где он трогал их, прикасаясь к материалу кончиками пальцев, и он выбрал несколько, нейтральных цветов, “я думаю, ему понравится”, это то, что сказал Дженсен, в машине во время возвращения домой, на коленях Джареда был пакет с этими пледами, и он смотрел, как он подскакивал на каждой неровности, “ему понравится”, и комната его ребенка была в светло-синих тонах, он думал, что синий успокаивает, “я верю тебе, это ты у нас художник”, и его собственная детская комната была серой с каким-то желтоватым оттенком, скучное унылое ничего, и он сложил всю эту кучу пледов в небольшой шкаф, и он закрыл его и развернулся.  Детская кроватка, светлый пушистый коврик посередине, он засунул ладони в задние карманы своих джинс и вздохнул.  Приятное, ожидание, оно было где-то в его груди, горячее ощущение, сводившее пальцы его ног, он зажмурился и закусил свою нижнюю губу.    Он не был в этой комнате с того самого момента, как Дженсен отвел его в больницу.   И он не знал, заходил ли Дженсен туда после всего того, что произошло.  Сколько он пробыл в больнице, пару дней, всю неделю, покрылось ли все пылью там, в детской комнате, пол, детская кроватка, Крис обещал приехать и привезти игрушки (“черт возьми, я надеюсь, он не скупит весь детский магазин”), закрыл ли он окно, там могло быть холодно, его сын мог бы замерзнуть и заболеть, Дженсен, собирающий кроватку, Дженсен, разбирающий кроватку по частям и уносящий все это в гараж, он мог сделать это без его ведома, без его мнения, “я понимаю, что тебе больно”, конечно, он не хотел, чтобы ему было больно, все вещи, необходимые вещи, которые он выбирал самостоятельно, которые он выбирал так тщательно, Дженсен мог избавиться от них, спрятать в коробках и оставить в темноте с надписью “хлам”.   Он должен был проверить. Он должен был убедиться, что все на месте.   Он встал. Он сделал несколько шагов, медленных и тихих, и он ускорился, когда увидел перед собой лестницу, и он слышал, как Сэди шла за ним, и он не слышал, когда Дженсен что-то крикнул ему вслед.   Звуки извне, слившиеся в нечто единое и тяжелое. Идущие ко дну. Он не чувствовал их.    Он чувствовал только горячий стук в ушах и свои твердые уверенные шаги, когда он взбирался по лестнице наверх, шаг за шагом, эта дверь, становилась все ближе и четче, или это он был все ближе и ближе к ней.    Но теперь он стоял перед дверью с вытянутой правой рукой, и он чувствовал прохладное, дверная ручка в миллиметрах от кончиков его пальцев, блестящая серебряная ручка, он должен был схватиться за нее ладонью и слегка надавить, и дверь откроется.    Там никого нет.    Холодная ручка, крепко сжатая его ладонью, и он смотрел на нее, широко раскрыв глаза, и Сэди скулила где-то рядом с ним, у его ног, и ее скулеж смешивался с писком внутри его головы, и он все еще слышал, как они кричали “мы его теряем”, там никого не было, там никого не было, там было что-то, все эти не значащие теперь вещи, бесполезные, ничтожные новые вещи, которые не имеют никакого прока.    Если я увижу это своими глазами, если я войду и увижу, если я буду там внутри, если я только открою эту дверь, хотя бы немного, достаточно, чтобы увидеть хотя бы часть…   Это все станет реальным.    Он никогда не был достаточно сильным, чтобы превозмочь и посмотреть, и он не смог преодолеть это сейчас.    Его ладонь соскользнула, тихое действие, и он опустил взгляд на Сэди, и она смотрела на него, продолжая скулить, и он ничего не сделал, чтобы успокоить ее.     И теперь все казалось длинным. Бесконечным. Непреодолимым.    Голоса внизу, Ричард, сказавший “мне уже пора”, и стул отодвинулся с резким скрипом, и Сэди подняла голову, и ее уши шевельнулись, и теперь ее внимание увлекло движение и суета, там внизу, он слышал, как залаял Харли, и как Дженсен сказал “ну хватит, дружок”, и как они втроем – Ричард, Харли и Дженсен – направились к двери, и сам он подошел к лестнице и сел на ступенях, согнув ноги в коленях, и Сэди была здесь, рядом с ним, ее влажный нос, тычущийся ему в живот, и он слышал как дверь, другая дверь, внизу приоткрылась, и Дженсен сказал “я позвоню Мише насчет врача, да? Он сказал, что знает кое-кого, кто работает с…”, и его пальцы сжались, шерсть Сэди, шея Сэди, она издала звук, болезненный и громкий, ее шершавый язык вдоль его запястья, и она сбежала по лестнице вниз и скрылась где-то в гостиной или, может, она побежала к Дженсену, “я понимаю, что тебе больно, мне тоже больно…”, было ли его сыну больно, “он умер, Джей, наш сын…”, и он обернулся.    Он обернулся, и его взгляд соскользнул, середина двери, вниз и вниз, пока он не увидел полоску, тонкая полоска света, свет, застывший внутри и пытавшийся выбраться наружу.    И у него не было сил и смелости выпустить его.