I feel like I'm still alive

В тот вечер он чувствовал спокойствие.    Его тело было мягким и ленивым, и он также лениво перелистывал страницы романа, содержание которого он не вспомнил бы сейчас. Ему нравилось листать и трогать страницы, и он занимался этим, его взгляд застыл на одной из них, где-то на абзаце посередине, черные буквы, ускользающие от него, шум в доме, привлекающий его внимание больше, чем то, о чем пытался читать, во что он пытался погрузиться.    Он устроился поудобнее во всех этих подушках, которые подложил себе под спину ранее, трение ткани его футболки о ткань наволочек, зудящий звук, и он сполз чуть ниже, пока затылком не почувствовал твердое, деревянное изголовье кровати, книга выскользнула из его пальцев, и он оставил ее раскрытой на своем животе, обложкой вверх, и прикрыл глаза.   И тогда он вслушался.  Дженсен принимал душ, поэтому это был звук воды, напористый и густой, и он мог различить в нем голоса, или, может, это был голос, голос Дженсена, он мог напевать что-то, Metallica или LedZeppelin, Дженсен, влажная покрасневшая кожа, запотевшее стекло, зеркало, которое он наверняка протрет ладонью, чтобы посмотреть на себя.   Мокрые, слипшиеся от воды ресницы, и Дженсен несколько раз моргнет, чтобы его отражение стало четче, весомее…   И он открыл глаза. Свет был теплым, свет от лампы на потолке, и он повернул голову вправо, тумбочка, семь пятнадцать, это то, что сказали ему электронные часы. Они моргали, эти цифры, слишком быстро, и у него заболела голова.   Он чувствовал уставшим. Пальцы его ног, которые сжались и разжались с хрустом, легкая тянущая боль, смешанная с неким облегчением, и он потянулся за одеялом, чтобы накрыть свои ноги пледом.   Он был уставшим последний месяц, месяц, прошло уже целых пять, книга съехала с его живота и теперь лежала у него под боком, медовая шероховатая страница, уголок которой слегка загнулся, и он видел четкий белесый излом. И он закрыл этот роман и убрал его на прикроватную тумбочку.   Он потер свое лицо ладонью и осторожно, перевернулся на бок, его щека теперь на подушке, на его подушке, и он протянул руку и схватился за подушку Дженсена и притянул ее к своему лицу.    И он вдохнул. И он выдохнул. Он лежал и вдыхал, запах Дженсена, то, что он мог видеть, закрыв глаза.   И, может, он и видел Дженсена.   Они говорили, что у каждого есть свой запах (и ты поймешь, когда почувствуешь, это то, что сказала ему его мать, когда он стал тем, кем стал, еще подростком, сидеть перед нею, уставившись на собственные бедра, и его лицо было горячим, красное, уродливое ощущение), и он знал запах своего брата, это то, что было с ним весомую часть его жизни, до того момента, когда Джефф уехал в колледж, и оставил его, постепенно ускользнувший и слившейся, и он не помнил запах Чада, воспоминание, заставлявшее его лицо кривиться, и он знал запах Дженсена: то, что он не мог описать. То, что он мог видеть, то, к чему он имел возможность прикоснуться.    Он лежал, медленно открывая и закрывая глаза, и перед его глазами темная, какого-то кофейного оттенка, наволочка, успокаивающее, мнимое присутствие, и его губы дернулись, в довольной улыбке, его руки, с силой теперь прижимающие подушку к груди.    А потом он что-то почувствовал.  Нечто легкое и щекотливое, лопнувшее, как мыльный пузырь: он не успел прикоснуться к нему, как он лопнул, оставив после себя на кончике пальца слабый мокроватый след.  И он резко сел.    Он сел на кровати, и его взгляд застыл на его животе. Его живот, и там что-то произошло. Что-то было, и теперь этого не было.  Оно исчезло прежде, чем он успел осознать. Прежде, чем он успел понять и насладиться этим. Он хотел ощутить это снова.    Он схватился за край футболки дрожащими пальцами, и медленно, поднял его, туго натянутая розоватая кожа на его животе, еле заметные, тонкие и белесые, растяжки по бокам, он держал край футболки одной рукой, левой, а правую он положил.   Он положил ее на свой живот, чуть выше пупка, растопыренные пальцы, его ладонь, под ней теплое и твердое, он водил ею вверх-вниз, спускаясь и поднимаясь, и эти движения вызывали в нем дрожь, приятная дрожь, истеричная радость, пожалуйста, пожалуйста, думал он, сделай так снова, я хочу почувствовать это снова, такое громкое, стучащее в его груди, его сердце, теперь обе его ладони покоились на его животе, футболка складками собралась у него на груди, и он сидел, согнувшись, в ожидании, в громком нетерпении, чтобы опять ощутить это.    И когда он почувствовал это снова, он напрягся. Все замерло. Он не слышал ничего, вне, важное было здесь – внутри, он судорожно выдохнул носом и зажмурился. Оно сжалось, в его горле, в его груди, кисло-сладкий вкус, он всхлипнул, его ребенок, его малыш, он…   – Джаред?    Он открыл глаза, и это был Дженсен, его расплывчатая влажная фигура в дверном проеме, он прошлепал к кровати и сел на нее, его ладонь коснулась бедра Джареда.    – Джаред, все…    – Он толкнулся.    Напряженное, лицо Дженсена, его взгляд бегал, прежде чем он застыл на животе Джареда. И они разгладились, глубокие морщины в уголках глаз, на его лбу, Дженсен, он поднял свои глаза, он уставился на Джареда, его губы расплылись в улыбке, такая яркая подрагивающая улыбка, и он потер свое лицо ладонью и пробормотал:   – Ох, черт…   Ладонь Дженсена поверх его, она была влажной и теплой, розоватая кожа, кончики пальцев Дженсена, слегка касающиеся его живота, “боже мой, Джаред, это…”, кровать слегка скрипнула, когда Дженсен лег вдоль его коленей, прижимаясь щекой к его животу, “я тоже хочу это почувствовать”, он был тяжелым, Дженсен, и он был теплым, твердо-мягкое тело, “у тебя чертовски костлявые ноги, знаешь…”, и он сжимал его бедро, монотонные движения, сжать-отпустить, сжать-отпустить, и он тихо дышал, дыхание Дженсена, где-то внизу его живота, щекотливое, ресницы Дженсена, касающиеся его кожи каждый раз, когда он моргал, и, может, он моргал слишком часто, чтобы Джаред не заметил, что его глаза влажные, это важный момент, это то, что он понял, это то, что он понимал, важный момент для них обоих, и это было приятное, еле сдерживаемое, густое, внутри его груди, обожание, его проявление, ладонь, его собственная, легла на макушку Дженсена, пальцами он недолго перебирал его волосы, еще влажные после душа, и затем его рука двинулась, лоб Дженсена, его бровь, его висок, его скула, кончиками пальцев он ощутил мокрое и прохладное, на его щеке, и его ладонь остановилась на шее Дженсена, его ладонь, накрывшая собой mating bite, который он сам и оставил.    Умиротворение. Это то, что он помнил в тот момент.    Приглушенное, все внешнее, он был здесь, плавая между, его пальцы, трогающие и водящие вдоль, кожи Дженсена, Дженсен, прижимавшийся к нему и пытающийся ощутить то же, то же самое, что он сам испытал некоторое время назад, “я ничего не чувствую”, сказал ему Дженсен после, он слегка двинулся, пытаясь устроиться поудобнее, и когда он попытался подняться, Джаред остановил его.    Он остановил его, его рука, сжимающая плечо Дженсена, и Дженсен поднял на его глаза.    – Поговори с ним.    – Чего?   – Поговори с ним, может, он услышит твой голос и….    – О боже…   Смех или стон, Дженсен, он уткнулся лбом в бедро Джареда, и Джаред пихнул его в плечо.   – Тогда слезай…   – Нет-нет.    И тогда он снова был рядом, его лицо, и его поджатые в ухмылке губы, и он поднял брови и закатил глаза. И он вздохнул. Его руки теперь сомкнулись вдоль, где-то внизу спины Джареда, чуть выше резинки спортивных штанов, и Дженсен откашлялся и произнес, уставившись на его живот:   – Хей, приятель. – Он поднял глаза на Джареда и слегка поиграл бровями, его губы, чмокнувшие кожу чуть выше пупка. – Ты слышишь меня? Это твой…   И он снова поджал губы. И он закрыл глаза. И он не открыл их полностью, легкое, движение под его веками, и его веки дрогнули, и его пальцы сжались, ногти, задевшие кожу на спине Джареда, и Дженсен тихо произнес:   – Это твой папа.   Ничего.   Дженсен, скатившийся с его бедер и лежавший на спине, ладонь на его груди, и он лег рядом, и он почувствовал, как Дженсен поцеловал его в макушку.  Я хочу услышать его, это то, что сказал ему Дженсен в тот раз, я хочу услышать его, я хочу увидеть его, я хочу…   Я хочу. Я могу.   Я.   Возможно, Дженсен не слышал его.  Это странное, накладывающееся на другие, реальные звуки, он мог разобрать его – детский плач – если позволял себе раствориться.    Он услышал его впервые в какое-то утро, он сидел у себя в кабинете, бездумно водя карандашом по бумаге, какой-то набросок – натюрморт, пейзаж, он понятия не имел, это было неважно, сейчас.   Он знал, что в доме никого нет.  Только он, собаки.    И детский плач.  Это была машина, громко проехавшая, слишком резко, с визгливо скрипящими шинами, и в этом скрипучем трении шин об асфальт он уловил его.    И он резко встал, карандаш скатился по столу и упал на пол, и он развернулся, он развернулся и открыл дверь, он шел, держась за стену, холодная шершавая стена, идущая вместе с ним, поддерживающая его, и он остановился около лестницы и прислушался.   Ничего.    Плача не было.    Ему могло показаться.    Ему могло показаться, поэтому он не сказал об этом Дженсену, Дженсен и “я позвоню Мише насчет врача…”, он не видел в этом никакого смысла, он вернулся к тому, к чему обычно возвращался, что заставляло его уйти и не быть.   Он занялся рисованием.    Или, может, рисование занялось им, “ты тоже это делаешь, пытаешься убежать от действительности, пытаешься выразить боль посредством своего…”, и Дженсен занимался тем же, но теперь он занимался этим дома, потому что он боялся оставить его одного на долгое время.    “Я боюсь, что то, что было в прошлый раз…”   У него не было сил делать это. Совершать это.  – Это частная клиника, – Дженсен сказал, его ложка, хлюпающая в овсянке, его собственная, зажатая в ладони, и его пальцы были побелевшими, напряжение, его глаза казались такими уставшими, он уставился на свой сжатый кулак, мелкая вибрирующая дрожь, раздражение, монотонный стук, в его висках, и он был таким громким, и он разжал пальцы, и ложка упала на стол.    – Джаред, я обещаю, все будет не так как в прошлый раз. Ты просто поговоришь с ней и все, хорошо? Никто не станет тебя запирать…   Слова.  Слова это был звук, и плач это тоже был звук, бессловесный, что он хотел ему сказать, что он хотел, он думал об этом, каждый раз вздрагивая, когда слышал его – в чужом смехе, в музыке из рекламы, в шуме воды, принимая душ, нет, он перестал принимать душ, когда стал слышать этот чертов плач каждый раз, открывая кран, было ли это внутри, или это шло снаружи, засыпая и просыпаясь и сталкиваясь с этим снова, сизое ничего, приглушенное прохладное утро, начало нового дня, он хотел именно этого.   Раньше.  Ему было тепло, золотистое, сквозь тонкий разрез между шторами в спальне, полоска света вдоль, он освещал его пальцы, лежащие на животе, и он улыбался, уголками губ, лето, осень, зима, февраль, оно случилось в феврале.    Может, он застрял в этом феврале навечно, он мог застрять в этом дне, когда слышал, когда чувствовал, нет, он так и не услышал, просыпаясь в холодном поту, с давящим на него пространством, звонкая темнота, этот плач, он определенно был в комнате, его и детскую разделяла всего лишь стена, и он попытался встать, он попытался выбраться, бездумно хлопая рядом с собой, твердое, теплое слева от него, это был Дженсен, “Джаред, что ты…”, он не мог видеть и он не мог сосредоточиться, он хотел прекратить, он хотел успокоить, его ступни, запутавшиеся в одеяле, ему удалось перевернуться и встать на четвереньки, “Джаред, куда ты идешь, что происходит…”.   – Я должен его успокоить.    – Кого?    – Он плачет, Дженсен, ты не слышишь, как он…    Его бедра дрожали, и он рухнул на задницу, пальцы Дженсена, сжавшие его запястье, и он пытался вырваться, он выдернул свою руку, “ты не понимаешь, я больше не могу это слушать”, яркое, в тот день, болезненно холодное, и темное и непонятное сейчас, “я нужен ему”, это он сказал Дженсену, его левая нога соскользнула и кончиками пальцев он почувствовал поверхность пола, его ладонь сжимала холодную простынь, “там никого нет, Джаред, там никого…”, и когда он почти встал, когда он был готов подняться и побежать.   Его вернули обратно. Его вернули, силой, Дженсен, сжимавший его обеими руками поперек живота, “успокойся, просто успокойся”, все громкое и быстрое, оно раздавалось с разных сторон и лупило его по лицу, крик его ребенка, голос Дженсена, “отпусти меня, отпусти меня, дай мне…”, и он толкался, он пихался, он пытался вырваться, мне больно, ему тоже больно, именно поэтому он и плакал, “там никого нет, Джаред, ничего нет, он…”, не слышать этого, он больше не мог слышать это, “оставь меня”, пульсирующие очертания спальни, “ дай мне уйти, я должен…”.   – Он мертв, Джаред!    Потное, грудь Дженсена, прижимавшаяся к его спине, и он чувствовал тяжесть, дыхание Дженсена около своей шеи, его хватка ослабела, и ему удалось извернуться, что-то, столкнувшееся с его кулаком, “твою мать”, онемение, а затем яркое, саднящее, в костяшках, и он ударился плечом о изголовье кровати, его пальцы, пытавшиеся зацепиться, хоть за что-то, его пальцы, поймавшие пустоту, пустота, глухой звук, звук падения, он свалился с кровати, ударившись бедром о пол и виском о тумбочку, и все звенело, дрожащая около него тумбочка, искрящаяся темнота, мне больно, мне больно, все красное, под его веками, и он слышал стекло, вдребезги что-то разбившееся, что-то, теперь колющее его пальцы, и он отдернул руку и сжался.    А затем. Он мертв, Джаред, он… Его ослепило.   – Я не могу.    Он застрял, между кроватью и тумбочкой, и места было слишком мало, и он пытался поместиться, он хотел спрятаться, четкое и желтое, он был здесь, посреди ночи или это было раннее утро, что это было, когда это было, его правая ладонь холодная и липкая, мокрая, он видел капли, размазанные и плотные, кровь на полу, кровь, под носом у Дженсена, и его нижняя губа была опухшей и дрожащей, он шел так медленно и осторожно, аккуратные боязливые шаги, поднятые вверх ладони, ладонь Дженсена, прикасающаяся к его плечу, и он попытался избежать, ускользнуть, увернуться, “Джаред, пожалуйста…”.   Он позволил поднять себя, или он позволил себе подняться.   Все накренилось, когда ему это удалось, на мгновение, такое белое, постепенно приобретающее знакомое, знакомые очертания, или это было чужим, таким звучным, реальным до абсурдности, Дженсен усадил его на кровать и сказал, что сейчас вернется, и он сидел, в ожидании, опустив голову, и широко раскрыв глаза, смотря, как его пальцы судорожно тряслись, его раскрытая ладонь с темными размазанными пятнами крови на кончиках пальцев, когда он успел порезаться, была ли это его кровь или это кровь Дженсена, или это, его рот дернулся в усмешке, он так и не успел дойти, темное, в коридоре, и слева, если напрячься, можно заметить пыльное, свет, в ванной, Дженсен ушел и обещал вернуться, Дженсен обещал быть рядом, никого не было рядом, он был рядом сейчас, он не дал сделать этого, делать это, он больше не слышал.  Моргать и смотреть и пребывать, это было больно.   И это не было больно, когда Дженсен вернулся и дал протянул ему стакан с водой, в его левой руке, а в его правой, зажатой между указательным и большим пальцами, была золотистая маленькая таблетка.    И он понял, что это, некоторое время спустя, пятнадцать минут, полчаса, час, он лежал на боку, смотря, как согнутая спина Дженсена постепенно сливается с ничем, “я подожду, пока ты не заснешь, хорошо? Я посижу и…”, и оно больше не имело значения.   Успокоительное или снотворное или антидепрессант, то, что заставили его пить в больнице (и ему так и не сказали, что это, потому что это не его дело, они знают лучше), “он, мертв, Джаред”, это были слова, и эта таблетка, она поменяла порядок, слова, хаотично движущиеся, меняющие свое значение так быстро, что они становились бессмысленными.    Смысл, есть, нет, он больше не мог думать об этом.   И все не менялось.    Если менялось окружающее, значит, он также должен был быть подвергнутым, этим незаметным поначалу, новшествам, “следует начинать с малого, нетвердыми незначительными шагами ты идешь к лучшему, ты стремишься к…”   “Ты ведь хочешь этого?”.   Ему всегда становилось лучше весной. Он мог видеть четче, потому что мир был ярче. Мир был живым, и он чувствовал его с закрытыми глазами, это приятное, цветочное, в воздухе, и под его закрытыми веками тепло-оранжевое, дневной свет, запах, Дженсен сказал, что он пах чем-то кофейным, “чертовски сладкий латте, с карамелью сверху или, может, с ореховым сиропом, я, я не уверен…”, и нос Дженсена был где-то под его ухом, он всегда говорил, что здесь этот запах ощущается сильнее всего, и он засмеялся, потому что было щекотно, и он не оттолкнул Дженсена, потому что не хотел.   Он не отталкивал Дженсена сейчас, потому что Дженсен не трогал его.  Но он сторонился его слов, и слова всегда вели к действиям, и это действие, “я договорился, и они записали нас, следующий вторник”, он думал об этом, сидя на стуле на заднем дворе, и ветер тихо трепал его волосы. Порывами, пряди, лезущие ему в глаза, и его ладонь медленно поднималась, чтобы заправить их за уши, и на некоторое время это помогало, просто сидеть и смотреть и не слушать, он больше не слышал плач, потому что теперь спал, спал так долго (и так много), и, может, ему бы хотелось дотронуться до него во сне: крик, плач, смех, смех его ребенка, пухлые гладкие щеки, его улыбающийся беззубый рот, он целовал бы своего ребенка, его пальцы вдоль теплого тельца, щекочущие детский животик, его мальчик, он бы засмеялся сильнее, я рядом, ты рядом, Дженсен был бы тоже рядом, он обернулся, его руки пустые тяжелые, и где-то у соседей залаяла собака, монотонные, его движения, его действия, если до все было острое, то теперь его эмоции, его ощущения, все, что означало, что он жив (жив ли я? Это то, о чем он думал, смотря на себя), оно вышло и скрылось, запертое, он не знал (или не помнил), поставил ли Дженсен замок на дверь в детскую, но она была заперта, сидеть в четырех стенах в давящем пространстве, он уже проходил через это раньше, белые простыни с желтыми пятнами, он пообещал, что не дойдет до этого, может, поэтому он и согласился (не соглашался, он не давал своего согласия), верить в это, верить Дженсену, он не верил ни во что и никому, когда он стоял в коридоре, и собаки были около его ног, их энергично двигающиеся хвосты, и их присутствие.   Оно впервые раздражало его. И его раздражало ожидание, пребывание, Дженсен, Дженсен, который заметил и который решился, и холодно-жаркое, под его курткой, и кожа под свитером зудела, багровые пупырчатые пятна, косые полосы от расчесов, это то, что все еще делало его живым, звон ключей, Дженсен тряс ими, по пути из кухни в коридор, ключи от машины, наспех засунутые в задний карман его джинс, и его скула была желтоватой, место, куда он ударил его (“это произошло случайно, это было случайно, это не твоя…”).   Вина.   Дверь машины с его стороны хлопнула, он сам захлопнул ее (или это сделал Дженсен), это было перед его глазами, он просто старался не замечать, не было сил замечать, он уже сделал это, неспециально, слегка затряслось внутри, когда Дженсен забрался в водительское кресло, и он завел машину, его бледная веснушчатая ладонь, сжимающая руль, и он обернулся, чтобы сдать назад.   Моя вина. Он слегка приоткрыл окно, и через небольшой разрез в его лицо ударил чистый весенний порыв ветра.  Как же он мог. Забыть об этом.