I feel like I'm still alive

Зеленое; все было зеленое вокруг него, и оно ослепляло его.    Он сидел на траве, в парке, согнув ноги в коленях и уперевшись в одно из них, правое, подбородком. Он чувствовал прохладное, земля под его рукой, нежно-зеленая, трава, с мелкими крапинками желтого, гладкие блестящие травинки, он вертел одну из них в пальцах, и когда он слегка разжал их, травинку унесло порывом ветра, куда-то вправо, он не особо следил за ее полетом.    И потом, он вытянул ноги и оперся обеими ладонями о землю, его руки за спиной, и он слегка откинулся назад и запрокинул голову и уставился в небо.    Весеннее, голубое небо, и тонкие полосы облаков, и солнце светило не так ярко, как обычно, и было не так жарко, не так душно, как обычно бывает в конце весны, он еще мог сидеть здесь, в рубашке с длинным рукавом, и наслаждаться.    Наслаждаться пребыванием, спокойствие пребывания на природе, среди людей.    И, может, он наблюдал за людьми.    До того момента, пока они не замечали его, и ему приходилось опускать взгляд, его колени, его голени, светлая джинса, испачканная в траве, желтоватые мелкие пятна, они перемещались, когда он моргал, и он поднимал глаза, и люди были заняты другим, повернутые к нему спиной, он наблюдал за парочкой, дурачащейся друг с другом, прежде чем они вдвоем рухнули на землю, и они были не слишком далеко от него, он слышал их смех и влажный звук, они целовались, и  после слезли друг с друга и поднялись и ушли куда-то вглубь, держась за руки.    Держаться за руки, и он подумал о Дженсене; Дженсен сказал ему: “Извини, но я не самый тактильный на свете человек”, и пожал плечами, и несмотря на это Дженсен был первым, кто проявил инициативу, он первым поцеловал его, там, в подсобном помещении, в магазине у Криса, ладони Дженсена, несмело прикасающиеся к его лицу, и его пальцы подрагивали, его губы, губы Дженсена, слабое теплое прикосновение, и Дженсен слегка отстранился и посмотрел ему в глаза и прошептал: “Знаешь, я никогда раньше… Я никогда раньше не целовался с омегой”.   Был ветер, и теперь волосы лезли ему в лицо, и он потряс головой, из стороны в сторону, чтобы смахнуть их, и он подумал, что, может, это выглядит глупо, и его руки затекли, он чувствовал это белое онемение, его руки, его задница, его спина, и теперь он сидел, слегка согнувшись, барабаня пальцами по бедру и смотря вдаль, и он пытался найти Дженсена среди деревьев, Дженсен, сказавший, что пойдет за хот-догами, “какое воскресенье в парке без хот-догов, Джей”, и, может, он делал это часто, еще до Джареда – проводил каждый выходной вне своей квартиры, и он не знал этого, он мог лишь догадываться.    Несколько подростков, они ехали по дорожке на своих велосипедах, они медленно ехали, перебрасываясь друг с другом фразами через плечо, еле крутящиеся педали, стоптанные кроссовки, он представлял, как мог бы набросать их, эту сцену, он мог взять свой скетчбук из дома, но он не сделал этого, оно давалось легче – рисование – когда он был один, и никто не видел его, и никто не мог подойти сзади и спросить, как делал это Чад, Чад, сказавший, что он тратит свое время зря, эти паршивые каракули, и ты считаешь это рисунком, придурок?   Он зажмурился. И он сжал ладонь и постучал ею несколько раз по бедру, слабые жалкие удары, монотонность, боль, заставляющая его перестать вспоминать.    Он уже не был с Чадом.    Шелест, позади него, и он не стал оборачиваться, он чувствовал запах, это хот-доги, и человек, несущий их, Дженсен, ладонь на его макушке, пальцы, ерошившие ему волосы, Дженсен поцеловал его в лоб, и он поднял голову, Дженсен, он некоторое время смотрел на Джареда, его лицо, на котором постепенно появлялась улыбка, и он улыбался одними губами, и он открыл рот, чтобы сказать, и он произнес: “Хей, Джей, прости, я…”.   А потом он почувствовал боль.    Это была резкая боль, она заставила его перестать думать и сосредоточиться.    Потому что он был не в парке, и была не весна, и с того момента, с того неплохого, чертовски неплохого выходного прошло уже три года, и он был на кухне и делал себе кофе, кофе, дымящийся в чашке, кофе, теперь стекающий со столешницы на пол, и кружка лежала на боку, и внутренняя часть его ладони болела, она была красной, она была болезненно-красной и зудящей, и он отдернул свою руку и открыл кран, и холодная вода теперь успокаивала его ладонь, вода, текущая вдоль и бьющаяся о дно раковины, и он вслушивался в этот звук, глубокий и громкий, потому что кран был открыт на полную мощность, и когда его ладонь перестала болеть, когда боль стала плоской и бессмысленной, он выключил воду.    Он выключил воду и уставился на свою влажную еще красноватую кожу. Возможно, ему стоило бы приложить лед.  Он мог сделать это.  Дойти до холодильника и достать пачку льда – лед, который Дженсен клал в стаканы, стаканы с виски или коньяком или чем угодно, когда Крис и Стив, или Ричард, или Миша, или все вместе, приходили, и они собирались в гостиной, и он сидел на диване, рядом с Дженсеном, рука Дженсена на его бедре, его ладонь была занята стаканом, в котором слишком медленно таял этот чертов лед.    Да, он мог это сделать, и он уже сделал это. Сидя за кухонным столом, он прижимал к своей ладони, левой, пачку льда.  И теперь ему не хотелось никакого кофе.  Кофе, собравшийся в лужицу на полу и все еще стекающий со столешницы вниз, тихий звук, кап-кап-кап, блюм-блюм-блюм.    Он мог сидеть вечно, если ему было на что смотреть.  Но, в конце концов, лед когда-нибудь начнет подтаивать, а кофе перестанет течь, и он засохнет, оставив после себя грязно-коричневый бугристый след, и солнце окончательно взойдет, и Дженсен спустится, и Ричард приедет, и собаки вернутся, и он тоже должен, должен будет вернуться, отвечать на их вопросы, пребывать в их компании, “Джаред, как ты, мне так жаль, мне так…”.   Было ли ему жаль?   – Что случилось?    Дженсен поставил кружку. Он неслышно пришел и поставил кружку и теперь он смотрел вниз, большой палец его ступни почти что касающийся этой лужи, и Джаред все еще прижимал лед к своей ладони, и он надавил на пачку другой своей ладонью, и лед хрустнул.    – Я обжегся.    И теперь Дженсен смотрел на него, и он хмурился, и он вздохнул и сказал: “Ладно, я… Я сделаю нам кофе”.   Может, всего этого и не было.  Потому что все казалось таким, как и раньше – Дженсен, спросивший его: “Хочешь тост? Или, может, овсянку?”, и он видел краем глаза, как открывались и закрывались дверцы шкафчика, и он слышал, как Дженсен сказал: “Вот дерьмо”, и он бы рассмеялся, конечно, “ты забыл купить больше овсяных хлопьев?”, это то, что он бы сказал Дженсену, Дженсен, нервно почесывающий шею и обернувшийся с его вечно недовольным усталым лицом, “Да, Джаред. Сегодня как-нибудь придется обойтись без…”, он слышал это сотни раз, потому что у них вечно что-то заканчивалось, никто из них не следил за прибыванием и отбытием еды, и он привык к этому, “я думаю, что…”.   – Я ничего не хочу.    Он поднялся, потому что пачка льда была уже мокрой, и его ладонь была уже достаточно влажной и онемевшей, и он прошел мимо Дженсена к холодильнику и закинул лед в морозильную камеру, и он захлопнул дверцу.    – Я ничего не хочу, я буду только кофе.  Это то, что он сказал Дженсену, смотря на Дженсена, не смотря на Дженсена, его взгляд бегал вверх-вниз, влево-вправо, ему хотелось сесть и остановиться, поэтому он сделал это, то, чего он действительно хотел.   Он сел и положил свою обожженную ладонь на стол, и он не обращал на нее внимание, эта боль, находящая приливами, жгучее нечто, щипающее его кожу, он слышал, как работала кофемашина, и как Дженсен делал тосты, и запах никак не волновал его, что был этот запах, он должен был чувствовать все четче, при недостатке сна, ввиду всего того, что случилось (что случилось?), ему не хотелось быть здесь, в компании Дженсена, наедине с Дженсеном, с кем-либо другим, с кем угодно, какая к черту разница, он уже был здесь, в этом моменте, множество таких моментов, с которыми он сталкивался в течение всей своей жизни, и теперь у него была причина, реальная причина, которая позволяла ему.   – Ты же сделал это неспециально, правда?   Дженсен поставил перед ним кружку с кофе, ту же самую кружку, которая некоторое время назад лежала на боку, пустая и никчемная, и Дженсен сидел напротив него и ломал в своих пальцах тост.    – Что?    И Дженсен махнул рукой в сторону его ладони, и он видел, что ему некомфортно об этом говорить, заводить разговор, все, что касалось чувств, его чувств, его состояния, оно вгоняло Дженсена в немую агрессию и злостное непонимание.    – Нет, черт возьми, Дженсен. Я сделал это…   И он хотел сказать, что сделал это специально.    Если гнев есть способ выйти отсюда, способ перестать, мы его теряем, “я знаю, что ты расстроен, я знаю, что тебе больно, мне тоже больно, ладно? Мне тоже больно, и мне страшно, как это может повлиять на тебя, я спрашиваю потому, что в прошлый раз…”.    – Не смей мне говорить об этом.    – Джаред…   – Нет, Дженсен, не начинай говорить об этом.   И он сидел, напряженный, и он сжимал своей здоровой рукой стул, и Дженсен был напротив него, устало потирая переносицу и смотря куда-то в бок, их плита, их кофемашина, его тост был поломан надвое и так не был надкушен, тост, с хрустом надломанный поперек, его жизнь, до и после, и эти хрустящие слегка подгоревшие крошки, это то, что осталось, “потому что я уже видел все это, Джаред, я уже видел это, и я боюсь, что может произойти дальше, я боюсь прийти домой и…”.   – Джаред?   Утренний свет теперь наполнил кухню, чертовски четкая, чертовски яркая кухня, живая кухня, живой Дженсен, и живая тревога и этот липкий блестящий страх, в его глазах, и он протянул ладонь, чтобы прикоснуться к пальцам Джареда, и он не успел, потому что Джаред отдернул руку.    – Джаред, если это насчет того, сказал ли я…   – Ты сказал своей семье?   Он не смотрел на Дженсена.  Он наблюдал, как сгибаются и разгибаются пальцы его левой руки, и как красноватая кожа натягиваться на костяшках, и он чувствовал покалывание и это тугое напряжение, и все казалось каким-то трясущимся, смазанные контуры действительности, “если ты про мою мать, Джаред, я не разговаривал с ней, да, мне придется позвонить Джошу, потому что он обещал заехать со своей семьей, и я попрошу его…”.   – Она все равно узнает. Она все равно узнает, и она скажет тебе: “Я же говорила”, и Джош не скажет тебе лично, но он подумает об этом, и Мак не скажет и не подумает, потому что она слишком правильно воспитана – чтобы думать о таком, правда? – Он зажмурился, и он глубоко вздохнул, и воздух вышел и вошел, скомканно и сдавленно, и он открыл глаза и проморгался, и теперь он смотрел где-то поверх, головы Дженсена, светлое, за окном, кусок соседского дома, они недавно ремонтировали крышу, и у них была такая милая девочка, славная красивая дочка, и она все спрашивала его, уставившись на его живот: “Я скоро смогу поиграть с ребеночком?”, и он улыбался ей и пожимал плечами, и ее родители наверняка были недовольны тем, что их малышка разговаривала с… – Они никогда не были рады тому, что ты… Ты связался с…    И он не мог этого произнести.    Он сделал жест рукой, смотри, это я, и я то, чем я являюсь, и Дженсену было безразлично, кем он был, каков был его вторичный пол, Дженсен признался ему, когда они впервые занялись сексом, что он думал, что Джаред бета, “я никогда не встречал омег, я знал, что они есть и их довольно-таки мало, но я никогда не думал, что…”   – И что? И что с того, что она узнает? Какая разница, что она подумает…    – Просто вспомни, что она сказала, черт возьми, когда ты сообщил ей, что у нас будет ребенок.    И он резко поднялся, это было слишком быстро, слишком сильно – Дженсен, этот разговор, “какая разница, что она…”.    –  Просто, черт возьми, вспомни, Дженсен.    Это было последнее, что он сказал, прежде чем уйти и оставить его – Дженсена и его тост и свой собственный нетронутый кофе какая разница какая черт возьми разница – он вышел из кухни и прошел через гостиную мимо лестницы к двери в свой кабинет.   И он прижался спиной к этой двери, в своем кабинете, в комнате, которая была только его (и Дженсен сказал, что она будет только его, когда ему удалось накопить достаточно денег и купить этот дом, “кабинет, где ты сможешь рисовать, я понимаю, как это важно – одиночество, работа в одиночестве, я никогда не мог…”), и его взгляд прыгал вдоль предметов в этой комнате – его рабочий стол, его компьютер, маленький диванчик у стены, который Дженсен нашел где-то на барахолке, и он подолгу проводил время, сидя на нем, глубоко задумавшись или.   Или просто прячась здесь.    Потому что он делал сейчас делал именно это. Сбежал и спрятался.    Не то, чтобы он был в хорош в отрицании.    “Прошлый раз, я не хочу, прошлый раз, я боюсь…”.   Но он был мастером избегания, и поэтому…    “Я знаю, что ты расстроен, и я тоже, тоже…”.   Его ладонь все еще болела, и он согнул руку в локте и осторожно прижал ее к своему животу , кисть, повисшая вниз с безжизненными пальцами, и он слышал шаги и как хлопнула дверь, значит, Дженсен вышел, он мог выйти и усесться на крыльцо, и он наверняка сидел там, доставая сигареты из пачки одну за одной, и ему пришлось бросить, когда они узнали о том, о чем узнали, и Джаред все равно (иногда) чувствовал этот запах, запах Дженсена и липнущий к нему запах никотина, смешанный с одеколоном и гелем для душа, и Дженсен мог делать это в своем офисе, куда ездил работать над своими рассказами, он говорил, что почти что закончил новый сборник рассказов, он сказал ему об этом за пару недель до того, как это случилось, “я хочу успеть, чтобы потом иметь возможность проводить время с тобой и с…”, и он сам успел закончить иллюстрации к сборнику детских сказок, и Майк поделился с ним, что автор хочет отправить экземпляр с собственной подписью, “и ты сможешь читать их вашему малышу, Джей…”.   Он слышал только звук своего дыхания. Он, его дыхание, вдох-выдох, и больше ничего.  Физическая боль, его ладонь, которая одолевала нечто, что было внутри, чего уже не было внутри, что должно было быть здесь, с ним, потому что это относилось к нему, это было частью его, оно было с ним в течение девяти месяцев, чтобы, в конце концов…   – Джаред?   Это был стук в дверь, тук-тук, дважды, и дверь слегка приоткрылась, и он развернулся и столкнулся с Дженсеном.    – Ричард скоро приедет.    И Дженсен, он взял его за запястье, за правое, пальцы, неловко касающиеся его кожи, и он позволил ему вывести себя отсюда.    И, может, он обернулся, чтобы взглянуть, может, он не сделал этого, “я сделаю еще кофе или сделаю то, что ты хочешь, и давай посмотрим на твою руку, держу пари, она чертовски…”.   “Или не сделаю ничего, потому что я не знаю, что я могу теперь…”.   Но этого он не услышал, потому что Дженсен не говорил этого. Но он понял, что Дженсен имел в виду, потому что он уже был здесь, и Дженсен тоже был здесь, и…   И он позволил себе вернуться туда, где находился утром: он снова сидел в парке, и была весна, и они ели хот-доги, горчица пачкала ему пальцы, и он неловко слизывал ее с пальцем, и Дженсен был рядом с ним, постоянно толкая его в плечо и рассказывая о чем-то с набитым ртом, и он не помнил, о чем, он не мог вспомнить, он видел только что-то яркое, над ним, и оно слепило его, и ему пришлось прикрыть глаза пальцами и через них разглядеть то, что там было.    И тогда это его не волновало.