I feel like I'm still alive

Иногда он понимал, что с ним что-то.  Что-то не в порядке. За столько лет, он научился находить первые признаки, симптомы, знаки, он оборачивался, чтобы увидеть странную, черную. Пустоту. Первое, что его всегда тревожило, что являлось началом, это были проблемы со сном. Он мог просыпаться несколько раз. Он просыпался несколько раз, среди ночи, открывая глаза и вглядываясь, вглядываясь в темноту, все было тяжелым, давящее, удушливое пространство, оно наваливалось на него,  ему было трудно дышать, он не понимал, где находится, не складывалось, что происходит, ничего, он не помнил, что было вчера, с чем он ложился спать, какие мысли, о чем он думал, засыпая, о чем он мечтал, он часто мечтал, выдумывание сценариев, его идеальная совершенная жизнь, если бы он сделал, то, в прошлом, если бы он поступил так, если бы он, нет, ничего такого никогда бы не произошло, потому что то, чего он хотел, он никогда не добьется, он не изменит, он просыпался среди ночи в полной пустоте, и он засыпал, в попытках успокоиться, он просыпался и засыпал, сухое, его сознание, он просыпался по утру с головной болью, и с ощущением. Ощущением ничего, потому что ничего не было, до, и он надеялся, что сегодня, сегодня, будет что-то, после, он всегда надеялся на лучшее, без надежды, без этого жалкого понятия, надежда, он бы не смог, дальше, дальше. Он бы не смог дальше существовать. Он просыпался ночью, и Дженсена не было рядом. Дженсен, он иногда засыпал внизу, на диване, он говорил, что ему лучше работается в одиночестве, это довольно интимный процесс, Джей, и он находил его блокноты, его записные книжки в различных местах, с отрывками или целыми сценами, иногда мысль, какая-то фраза и предложение, оно возникает в голове, Дженсен, он смотрел в сторону, и он смущался, когда говорил об этом, его работа, его жизнь, он был писателем, он писал рассказы, и я должен записать его, я должен, я обязан, прежде чем… Прежде чем оно ускользнет от меня. Скольжение, ты идешь вдоль, нетвердыми шагами и ты неловко балансируешь руками чтобы не упасть но вот мгновение какая-то секунда резкое подбрасывание твоя нога вверх и ты падаешь на спину воздух застрявший в твоей груди тебе больно твой позвоночник копчик твое тело тебе больно мир в горизонтальной плоскости тебе больно земля ускользнула из под твоих ног тебе больно тебе больно тебе больно тебе больно тебе Он проснулся с ощущением боли среди ночи Он проснулся с мягкой теплой болью внизу своего живота, и ему стало страшно, мой ребенок, мой сын, возможно, что-то не так, он прикоснулся к своему животу, его плоский, пустой живот, влажная горячая кожа, он провел по своему ладонью, несколько раз, неправильно, все кончилось, это он вспомнил, все кончилось, и осталось в прошлом, прошлое, меньше, чем несколько дней, всего пара дней, он не спросил Дженсена, видел ли он их сына, он не спросил Дженсена, видел ли он их новорожденного мертвого… Был ли он уже похоронен, был ли он, когда это случилось, Дженсен, осторожно, он вытянул левую руку, чтобы почувствовать ничего, он похлопал ладонью по стороне кровати, где обычно спал Дженсен, и там. Там никого не было. Он поднялся, в темноте, шлепки его босых ног, он шел наощупь, к двери, и он вышел в коридор, прохладное, он обнял себя обеими руками и готов был спуститься вниз, он видел яркое, болезненное, желтое, свет, в гостиной или на кухне, он остановился около лестницы и вслушался. Он вслушивался, сонно моргая, его плечи подрагивали, все его тело, дрожало, ему было холодно, ему было мокро, футболка липка к его влажной коже, он спускался вниз, медленно, каждый шаг вызывал тошноту, слабость, его подташнивало, он старался дышать ртом, он крепко держался за перила, когда спускался, и когда он спустился, он снова услышал. Ничего. Было тихо. Было светло, в гостиной, и он не обнаружил Дженсена, заснувшего на диване, иногда он находил его крепко спящим с вырванными из блокнота бумажками, мятые листки, исписанные вдоль и поперек, лежащие на груди, лежащие на столике, лежащие рядом, рядом с Дженсеном, бумажки, придавленные его ладонью. Он заметил кружку, кружка, стоящая на столике, и там были остатки кофе, черный крепкий кофе, Дженсен не мог обойтись без кофе, и он тоже не мог, ему пришлось отказаться от него, когда он узнал, когда он осознал, когда он принял, ответственность, его сын, его сын это была большая ответственность, его сын, и он подвел его. Он шел, он прошел на кухню, ему было неловко, ему было страшно, это твоя вина, он мог такое сказать, Дженсен, он имел право такое сказать, Дженсен, он увидел Дженсена, заснувшего за кухонным столом, он сидел, согнувшись и опустив голову на скрещенные руки, и рядом с ним он заметил пустую бутылку из-под виски, эту бутылку подарил издатель Дженсена, когда его сборник рассказов издали, он был так счастлив, Дженсен, он сидел, сжав свое лицо в ладонях, и Джаред неловко прижимался к нему и обнимал за шею, он целовал его в висок и в волосы, везде, куда мог достать, и он говорил ему: “Я так горжусь тобой, Джен, ты молодец, я так…”. И он выбросил эту бутылку. Он сжал ее горлышко и выбросил, и он поставил стакан в раковину, и он обернулся, он смотрел на Дженсена, его ладонь, сжимающая бицепс, он не видел его лица, он не хотел видеть его лица, он не хотел будить его, он медленно вытянул руку и кончиками пальцев провел по его шее, и он почувствовал движение, резкое, Дженсен поднял голову и посмотрел на него, широко раскрытые красные глаза, и его лицо было опухшим, и его губы были влажными, в уголке, капелька слюны, и он стер ее ребром ладони, и Джаред не улыбнулся ему. Он не улыбнулся ему, он был чертовски. Он был чертовски уставшим. Он был вымотанным. Он был вымотанным и избитым и изуродованным и ничтожным и он не мог совладать с этим ему хотелось – Джен, пойдем… Пойдем в постель. Ему хотелось принятия. Ему хотелось принятия, пока он шел за Дженсеном в спальню, ему хотелось утешения, когда он лег к Дженсену спиной, и Дженсен, он не знал, сделал ли он то же самое. Он зажмурился, и он чувствовал соленое, слезы, собирающиеся в уголках его глаз, и кровать скрипнула, Дженсен прижался грудью к его спине, и дыхание Дженсена щекотало его затылок, Дженсен, он уткнулся носом в его волосы, и он прижал его к себе, его руки, ищущие ладонь Дженсена, и он прикоснулся к ней, он схватился за нее, он всхлипнул, раз, два, он кусал губы, он глубоко вдохнул, прежде чем оно взяло свое, оно стало слишком. Слишком нестерпимым, и он разрыдался. Он плакал, и он не слышал, что Дженсен говорил ему, что Дженсен мог сказать ему, ничего не значащее, он ничего не мог исправить, если только, Дженсен ничего не мог исправить, он ничем не мог помочь, утешение, он был один, он был один, когда это случилось, он был один сейчас, он был наедине вместе с этой гребаной пустотой, которая не отпускала его, я здесь, Джей, я здесь, и мне жаль, и Дженсен перевернул его, он уткнулся ему грудь, и он лежал, прижав руки с своему животу и плакал. И он снова заснул, он заснул, резко и стремительно, он только что был здесь, здесь, в этой густой тяжелой темноте, и он заснул, чтобы снова проснуться, уже утром, хрустящее белое утро, он любил просыпаться по утрам, чтобы иметь возможность смотреть. Он смотрел на спящего Дженсена. Он смотрел на его слегка приоткрытый рот, и такое расслабленное, спокойное, его лицо, когда он спал, он казался рассеянным, и когда он просыпался, резко, с судорожным вздохом, он садился на постели и тер свое лицо руками, он просыпался и искал свой телефон, чтобы посмотреть время, черт, говорил Дженсен, его всклоченные волосы, домашняя футболка, растянутая и полинявшая, раньше она была белой, теперь она казалось несколько сероватой, с бледными желтыми пятнышками на животе, Дженсен готовил в ней и спал в ней и работал в ней, он садился на постели и смотрел время на телефоне, и ложился обратно, с грохотом и скрипом, он ложился на спину и вытягивал ноги, хруст пальцев, и он лениво зевал, и он лениво моргал, он сонно моргал, пытаясь проснуться, пытаясь вернуться, и он переворачивался на бок, на правый, и смотрел на Джареда, и Джаред смотрел на него, и они улыбались друг другу. Дженсен говорил ему привет. Дженсен говорил ему привет, и Джаред двигался ближе, слегка, чтобы иметь возможность прикоснуться, он терся носом о нос Дженсена, и Дженсен хихикал, он хихикал, и он оставлял влажный поцелуй на лбу Джареда, и он взъерошивал ему волосы, прежде чем окончательно подняться. Он вставал и шел в ванную, и это означало начало. Начало дня. Джаред смотрел ему в след, он смотрел, спортивные штаны, голые ступни, глухие шлепки, вдоль, по полу, дверь открывалась, и включался свет, и открывался кран, и текла вода, вода текла, Джаред закрывал глаза, горячая вода, слишком горячая, горячая вода, хлопающая по его ладоням, и он резко одергивал свои руки, он сжимал и разжимал пальцы, и он вертел кран, чтобы настроить температуру, Дженсен, он постоянно так делал, он постоянно, забывал, я плохо соображаю по утрам, ты прекрасно знаешь это, и он знал это, он открывал глаза, когда вода переставала течь, и Дженсен спускался вниз, на кухню, и он вставал и делал то же самое. Он всегда просыпался раньше Дженсена. Он проснулся позже, сегодня, сейчас, ему было тепло, знакомое, под его щекой, грудь Дженсена, он прижимался щекой к груди Дженсена, его правая рука лежала поверх живота Дженсена, и он почувствовал, как Дженсен перебирал его волосы, его пальцы, медленно и осторожно массирующие кожу его головы.  Он не двигался.  Он не двигался, он лежал, с открытыми глазами, и он слушал дыхание Дженсена, и он смотрел на их спальню, их спальня в белом холодном утреннем свете, ему было спокойно, ему было тихо, ему было. Ему было безразлично.  Он не хотел вставать. Он не хотел вставать и сталкиваться, он не хотел осознавать. Он знал, что оно не ушло, оно было рядом, оно было все еще с ним, внутри него, внутри Дженсена, Дженсен и его несвежее утреннее дыхание, Дженсен и его ладонь, застывшая в волосах Джареда, он понял, что Джаред проснулся, и Джаред сжал ткань футболки на груди Дженсена, он сжал ее и зажмурился. – Хей. Его голос был хриплым.   Его голос еще был хриплым, и он слышал эту тяжесть где-то глубоко внутри его груди, и он ничего не ответил.  Он позволил себе молчать, и он позволил Дженсену думать.  – Ричард сказал, что он привезет собак где-то днем, ближе к двенадцати.  Пальцы, скользящие по его шее, пальцы, случайно задевающие его bite mark, и он дернулся, и пальцы застыли, Дженсен, он застыл, он слышал шевеление, ладонь Дженсена, она опустилась на его плечо и несильно сжала.  – Он придет один? Его голос, он казался ему чужим. Маленький, слабый, тихий голос, он позволял себе быть громким в компании Дженсена или в компании друзей, их общих друзей, его друзья и друзья Дженсена, и он хотел быть громким сейчас, он хотел быть рассерженным и злым и агрессивным, вся эта скопившаяся ярость и ненависть, у него не осталось на это сил, смысл, он не видел смысла открывать рот и говорить, слова, слова склеивались и пузырились, нечеткие бесполезные бессмысленные слова, он сглотнул и облизал губы. – Да, – сказал Дженсен. – У Миши сегодня пациенты, он никак не мог вырваться. Ричард сказал, что они заедут на выходных.  Пациенты, Миша, они заедут на выходных, заедут, они могли знать, Дженсен сказал им, Дженсен был один, когда они сообщили ему, он был один, нет, он не был один, Дженсен сказал ему, он умер, Джей, наш ребенок, он… – Ты сказал им? Он резко поднялся и сел на постели, и он смотрел на Дженсена, широко раскрыв глаза, и он чувствовал, как его левое веко слегка дергалось, и он слышал запах, запах нечто горелого, ужасный запах, запах, заставляющий его думать, заставляющий его вспоминать, заставляющий его страдать, и он смотрел на Дженсена, и Дженсен медленно сел, оперевшись спиной о изголовье кровати, и он осторожно вытянул руку, чтобы схватить Джареда за запястье, он смотрел на запястье, на ладонь Дженсена, на его дрожащие белые пальцы, и он обхватил себя поперек груди и отодвинулся.  – Джей, я… – Ты сказал им? Дженсен вздохнул.  Он вздохнул, и он закрыл глаза, и он открыл глаза, свои покрасневшие усталые глаза, и он уперся затылком в изголовье кровати и уставился в потолок, он облизнул губы и произнес: – Да, я… Я сказал им. Я позвонил Ричарду после того… После того как мы узнали, и я…  – Кому еще, Дженсен?  Он не смотрел в его лицо.  Он не смотрел в его лицо, он не хотел видеть выражение его лица, его белое горло, его руки, лежащие ладонями вниз поверх одеяла, на его животе, и он рассматривал веснушки на его ладонях, на его голых руках,  его яркие веснушки, он пытался ухватиться, сосредоточиться, одна, две, три, он считал их, пальцы Дженсена сжались, одеяло смялось под его ладонями, и Джаред поднял глаза, Дженсен, он смотрел в сторону, дверь, выход, он мог выйти, он мог уйти, он мог позвонить им, своей семье, своей матери, его мать, которая сказала Дженсену, “мало того, что ты оказался педиком, так ты еще связался с омегой, ты…” – Джаред? Иногда ему не хотелось надеяться.  Иногда ему не хотелось надеяться и нуждаться, иногда ему не хотелось слышать, иногда ему не хотелось быть, но он был здесь, и он надеялся, и он нуждался, нуждался в Дженсене, и, возможно, Дженсен понимал его. Возможно, Дженсен принимал его, Дженсен, он слегка дотронулся до его ладони, и он поднял взгляд, и Дженсен сидел напротив него на коленях, и он слабо улыбался ему. – Джаред, знают только Ричард, Миша и… И Крис. Я… – Он провел ладонью по лицу, его ладонь, слегка влажные подушечки пальцев, и он заметил мелкие, капельки слез на нижних ресницах Дженсена, и Дженсен несколько раз моргнул и прочистил горло, прежде чем он сказал:  – Крис, он сам позвонил мне, и я… Я сказал ему, что произошло.  Плачущие люди заставляли плакать его самого.  Он имел право плакать, после всего, Дженсен имел право плакать, это стыдное мерзкое чувство, он опустил голову, и волосы упали ему на лицо, его лицо было скрыто волосами, и он мог не бояться, он мог больше не, его плечи затряслись, и он вытирал слезы пальцами, крупные слезы, бесконтрольно покидающие его глаза и скатывающиеся по щекам, и он знал, что Дженсен смотрит на него, он знал это, и Дженсен прижал его голову к своей груди, его лицо, его слезы, впитывающиеся в ткань футболки Дженсена, и он услышал, как Дженсен произнес: – Крис просил передать, что ему жаль. Возможно, им действительно было жаль.  Возможно, им действительно было жаль, и он думал, кого им было жаль: Дженсена, ребенка или его.  Он знал, что больше не хотел этого слышать, мне жаль, он знал, что он не хотел этого видеть, мне жаль, сморщенное, на их лицах, их опущенные глаза, их поджатые губы, эти скорбные морщины вдоль лба, Дженсен сказал, что Ричард приедет днем, и ему придется с ним столкнуться, Ричард приедет днем, и Ричард привезет собак, его малыши, он скучал по ним, черт, он скучал по ним, они единственные, чье сострадание он сможет принять, он сказал ладно, он сказал это и отодвинулся от Дженсена, к краю кровати, и он глубоко вздохнул, и он понимал, что ему стоит встать и привести себя в порядок, никто не ожидал этого от него, он встал и медленно прошел к двери, он застыл на пороге, держась за косяк, и он обернулся и посмотрел на Дженсена, он смотрел на Дженсена, на его ссутулившуюся спину и напряженные мышцы рук, и он сказал ему: – Я  сделаю нам кофе.  И он не стал дожидаться ответа Дженсена.