I feel like I'm still alive

Его мать. У его матери случился выкидыш, когда ему было десять лет. Ему было десять, он был ребенком, весь мир, он казался ему несерьезным. Его семья, он любил свою семью, он любил свою мать и отца, и он любил своего старшего брата, его старший брат, у него были друзья, взрослые друзья, и иногда он разрешал Джареду проводить вечера в их компании. Он плохо помнил то время, детство, незнание себя, знание себя, он был человеком, он был бесполым существом, он был ребенком, ребенок, его мать потеряла ребенка. Он помнил свою мать беременной. О ее беременности ему сказал брат, он вошел в его комнату, похлопал по плечу, и Джаред оторвался от чтения комикса, он посмотрел на своего старшего брата, его кривая улыбка, слегка прищуренные глаза, он был в кожаной куртке, от него слегка пахло сигаретами и чем-то непонятным, чем-то странным, что теперь всегда было с ним, он только позже узнал, что его брат теперь альфа, и это означало гордость, независимость и силу, и его брат сказал ему, он помнил его двигающиеся губы, его губы и еле заметный пушок под носом, его брат, его старший брат, который сообщил ему: — Я только  что услышал, как мама сказала папе, что беременна. У него могла быть сестра. У него могла быть сестра, младшая сестра или младший брат, он сидел в школе, улыбаясь и дожидаясь, он сидел за кухонным столом, подперев щеку и наблюдая за матерью, готовящей ужин, она нарезала морковь, ярко-оранжевая морковь, лезвие ножа, стук о деревянную доску, равномерный, она готовила суп, он наблюдал за ней, он выискивал признаки, первые признаки, первые намеки на ее положение, у меня будет сестра или брат, подумал Джаред, и его мать повернулась боком, он видел ее живот, еще совсем небольшой, и он видел ее руку, ее ладонь, опустившаяся на живот, и он видел отца, который возвращался с работы и нежно целовал ее в щеку, ее живот, ее беременность, ее ребенок, ребенок, ребенок, она потеряла ребенка спустя два месяца. Она потеряла ребенка спустя два месяца, и он не знал причины. Он был глупым. Он был ребенком. Он вернулся со школы, и его брат был дома, и его матери, его матери не было дома, так тихо, его брат, он нашел его в гостиной, сидящего на диване перед телевизором, он смотрел телевизор без звука, он был угрюмым, его руки, сложенные поперек груди, широко расставленные ноги, он был в верхней одежде, и когда он заметил Джареда, он повернул голову, он повернул голову и посмотрел на него, его лицо, его глаза, они были злыми, он сказал Джареду: — Мама в больнице. Он сел рядом с братом на диван, и он прижал Джареда к себе, его ладонь сжала его шею, и он прижался к нему и зажмурился, и он не понимал, ее ребенок, ее ребенок, его младшая сестра или брат. — Мама в больнице, она… И он не знал, был ли его отец рад, что никакого ребенка больше не будет. И он не знал, была ли его мать расстроена или подавлена или убита, смерть, он водил пальцем по запотевшему стеклу в машине, рисуя забавные рожицы, улыбающаяся, ему, смеющаяся, над ним, его отец был за рулем, его брат, его брат на переднем сидении, они ехали к матери в больницу, его мать в палате, его мать и ее бледное, бледное лицо, и он обнял ее, он прижался лбом к ее плечу, и она несильно сжала его, все хорошо, Джаред, все в порядке, все хорошо, и визит был недолгим, он не знал, что сказать, утешение, он стоял рядом с братом, и смотрел, как отец медленно гладил ее по руке, ее рука поверх живота, пустой живот, опустошение, его стошнило по возвращении домой, он сидел на полу в ванной, раскрыв кран в раковине на полную мощность, и он вслушивался в шум, утекание, пустая трата воды, пустота, потеря, он сидел на полу в ванной и вспоминал своих родителей, его отец, целующий его мать, его отец, сжимающий ладонь его матери в больнице, он больше не видел проявления, любви, в отношении своей матери, от отца, после смерти. Смерти этого ребенка. И он не знал, он не понимал, чувствовал ли он что-то, когда Дженсен сказал ему, что их сын умер, потому что больше не было никакого Дженсена, не было ни Дженсена, ни Джареда, ни их сына, были только слова, были отзвуки, отзвуки этих слов, слова, он видел отрывки, прежде чем все снова кончилось, прежде чем вошли люди, медсестры и его врач, это должен был быть его врач, он видел испуганное лицо Дженсена, его подавленное выражение и его большие глаза, он слышал, как Дженсен кричал: “Это мой муж, это мой…”, и он чувствовал на себе руки, чужие руки, причиняющие ему боль, снова, боль, он должен был уже привыкнуть к боли, боль, все снова стало туманным, все снова, ускользнуло от него. Он знал, что Дженсен не бросит его. Он знал, что Дженсен был рядом, это его пара, Дженсен был его парой, его присутствие, он сидел рядом с ним, на стуле около его больничной кровати, и он не прикасался к нему. Он помог ему подняться и сесть на постели, когда пришло время уходить, когда врач зашел к нему в палату по утру и сказал, с этой своей снисходительной улыбкой, что он может вернуться домой, вернуться домой, возвращение домой, ему не хотелось быть вне, все поменялось, все изменилось, все должно было поменяться, он был готов к этому, все должно было поменяться в лучшую сторону, детская комната, комната, которую Дженсен обустроил, для их сына, детская комната, он не мог представить, как теперь должен войти, войти в нее. Дженсен принес его вещи, и Дженсен помог ему одеться. Он сидел на постели, голый по пояс, и он слегка дрожал, больница, больничные палаты, этот отвратительный запах, который он ненавидел с самого детства, он сидел, обхватив себя руками поперек груди, ему не хотелось смотреть на себя, на свое тело, его тело, его мягкий живот с красноватыми растяжками вдоль, он зажмурился и поднял руки, когда Дженсен попросил его, и он слышал шорох, его футболка, его рубашка, Дженсен медленно, застегивал пуговицы, и Дженсен взъерошил ему волосы, его сальные жирные волосы, и он надел на него бини, и Джаред приоткрыл глаза, подобие улыбки, и Дженсен поцеловал его в бровь и сказал ему: — Вроде, все готово. Он не смотрел по сторонам. Он не смотрел по сторонам, он смотрел вниз, на свои ботинки, его ноги, делающие нетвердые слабые шаги, он с усилием сжимал ладонь Дженсена, пока они выходили из больницы, пока они дошли до парковки, до их машины, и Дженсен открыл ему дверь и помог забраться внутрь. Он забрался внутрь, слабое, внизу его живота, ему хотелось сжаться, он сидел на переднем сидении, уставившись на свои колени, обтянутые джинсами, темная джинса, он пощупал ее, потер между пальцами, жесткий холодный материал, все это реально, он находился в машине, здесь еще был запах, запах Дженсена, и здесь был его запах, он должен был быть здесь, Дженсен привез его в больницу несколько, несколько дней назад, прежде чем… Дверь распахнулась и хлопнула. Дженсен завел мотор. Он не стал включать радио. Он часто включал радио в дороге, и он подпевал песням, барабаня пальцами по рулю, и Джареду нравилось это, ему нравился голос Дженсена, это тихое бормотание под нос, в такие моменты, Дженсен выглядел счастливым, Дженсен, он. Выглядел настоящим. И сейчас он выглядел настоящим, он выглядел реальным, но Джаред не смотрел на него. Он прижался лбом к стеклу, холодное влажное стекло, и вся эта дорога за окном, она была смазанной, она была нечеткой, она была бледной, грязная, уже начинающий таять, снег, был февраль, была середина февраля, февраль, он ненавидел февраль еще, когда был подростком, февраль, всякое дерьмо случалось в феврале, его первый затяжной депрессивный эпизод, его желание все закончить, его жизнь, его сын, февраль, он ненавидел февраль. Он заснул, где-то на середине пути, им повезло попасть в пробку, и он слышал, как Дженсен произнес: “Вот черт, только не сейчас”, он слышал визги клаксонов, он ощущал вибрацию и теплый воздух, теплое, ему было холодно, Дженсен мог это заметить, поэтому он включил обогреватель в машине, его холодные пальцы вдоль его ладони, вдоль его запястья, слабое касание, и Джаред убрал свои ладони под бедра, он не знал, куда деть свои руки, его руки, он не мог сложить их на животе, он не хотел касаться своего живота, его пустой живот, его тело, его тело, убившее его ребенка, их ребенка, это моя вина, он мог подумать, это моя вина, это моя… Но оно ушло от него. Оно ушло от него, это ощущение, он открыл глаза пустым, он долго моргал, пытаясь избавиться, пытаясь вернуться, и он узнал их дом, их дом, он снова был дома, он возвращался домой, он не хотел возвращаться домой, он не хотел выбираться из машины, он вцепился пальцами в сидение, он сжимал это чертово сидение, мягкая скрипящая обивка, он смотрел вперед, широко раскрыв глаза, и он слышал, как Дженсен что-то говорил ему, он говорил ему что-то спокойное и тихое, равномерное звучание его голоса, он позволил Дженсену говорить, спокойствие, Дженсен всегда был спокойным, там, где он был громким и чувствительным, Дженсен был молчаливым и угрюмым. Он хотел быть таким, как Дженсен. Он хотел быть таким, как Дженсен, как его брат, он хотел быть таким, каким его хотели видеть. Он хотел все поменять, но он не мог. — Я в порядке. Дженсен замолчал. Дженсен замолчал, и он протянул руку, чтобы открыть дверь, и он вышел из машины. В его лицо, в его лицо ударил ветер, и он зажмурился, его волосы, щекочущие кожу щек, и он шел вперед, он шел, подгоняемый порывами ветра, и Дженсен, Дженсен был позади него. Его не встретили собаки. Его не встретили собаки, дома было тихо, когда Дженсен открыл дверь. Он стянул с себя куртку и бини, и Дженсен наклонился, чтобы помочь снять ему ботинки, и он смотрел на него, стоящего на коленях и развязывающего шнурки, его согнутая спина, это проявление, проявление заботы, Дженсен, он заботился о нем, он прятал мармеладных червячков в бардачке в машине, и это была мелочь, это была мелочь, ничего не значащие жесты, но они трогали его, нечто, что заставляло его глупо улыбаться, когда он разрывал пачку пальцами, и она открывалась со смешным звуком, сладкое, он бросал сразу несколько червячков себе в рот, и он долго жевал их, и он целовал Дженсена в щеку, и он отмахивался от него, Дженсен, он протянул руку и провел пальцами по волосам на его макушке, мягкие волосы, съехавшие на нос очки, и Дженсен поднялся, он поднялся и отряхнул свои ладони, и когда он снимал с себя собственную куртку, Джаред спросил его: — Джен, где… где собаки? Дженсен закусил губу. Он закусил губу и нахмурился, и он скосил глаза вправо, прежде чем посмотреть Джареду в глаза и сказать: — Я отвез их к Мише и Ричарду, я подумал, что… Я решил, что, когда мы вернемся, нам стоит немного… Немного прийти в себя и обустроиться, я… Я не ожидал, что мы – это ты и я, не сказал Дженсен. Мы – это ты и я, мы были этим до, мы остались этим после. — Я заберу их завтра, Джей, - сказал Дженсен, он сжал его бицепс, и Джаред кивнул. Он кивнул, и он сказал: “Хорошо”. Он сказал: “Хорошо”, он сказал: “Я хочу лечь, я чувствую себя уставшим”, и он чувствовал себя уставшим, неприятное бурление, внутри, тяжесть, в его голове, Дженсен оставил его в их спальне, он довел его до спальни и оставил его там, он попросил его позвать, если что-то понадобится, он не спрашивал, нужно ли ему побыть одному, побыть одному, быть одному, он был один, свернувшийся в постели, и смотрящий в стену, стена, настоящая стена, реальная стена, все это было реально, все это было взаправду, он действительно, он действительно… Я потерял его. Я потерял его, я потерял его, я потерял его. Он позволил себе расплакаться, зарывшись носом в одеяло, кусая одеяло зубами, пытаясь заглушить, пытаясь перестать. Он потерял его. И он ничего не мог исправить, снова.