Стигматы

POV Лэйн

Джеймс начал инструктаж с самого утра. Мы собрались в небольшом зале аэропорта — не в переговорной, а в проходном помещении, где обычно ожидают трансфер. Помню, как спина отваливалась от неудобного пластикового стула. Я то и дело ерзала, пытаясь найти позу, в которой спина не будет так сильно болеть, и попутно слушала нашего главного. Джеймса я знала относительно давно. Его багаж знаний был фантастическим. И хоть казалось, что этот мужчина с проседью в волосах станет главной занозой в заднице, на деле Джеймс был довольно приятным. Хоть он и был старшим группы, не акцентировал на этом внимание — все коллеги были равны, просто у него чуть больше ответственности. — Работать будем совместно с израильской группой. — сказал он, сложив руки за спиной. — Люди опытные, но есть нюансы. Он говорил спокойно, без нажима, словно перечислял правила дорожного движения. Что можно обсуждать, а что — нет. Какие формулировки допустимы, какие лучше обходить. Политика — табу. Религиозные интерпретации — только в рамках научной гипотезы, без личных оценок. Любые выводы — строго внутри команды. Никаких «кажется» и «мне кажется». Только факты, расчёты и зафиксированные наблюдения. — И ещё. — он посмотрел поверх очков. — Не забывайте, где вы находитесь. Закон о национальном наследии здесь не формальность. Всё, что мы увидим, остаётся здесь. Любые попытки вывоза, копирования вне утверждённого протокола — уголовная ответственность. Даже если это кажется мелочью. Я поймала себя на том, что киваю чуть раньше, чем он заканчивает фразу. Это уже вошло в глупую привычку. Подобные рамки мне нравились. Чёткие правила означали, что проблем будет меньше. Когда инструктаж закончился, нас встретили представители израильской группы. Никаких табличек или формального приветствия коллег. Рукопожатия, короткие представления. Их английский был хорош, но акцент сквозил. Они забрали наш багаж и повели к микроавтобусу. Дорога до отеля заняла чуть больше часа. Я села у окна и почти сразу перестала слушать разговоры. За стеклом менялась незнакомая местность. Город растворялся, уступая место камню, песку и сухому воздуху, который, казалось, можно было увидеть. Иудейская пустыня, как бы это ни звучало, не выглядела «пустой». Холмы цвета выжженной глины, резкие линии рельефа, редкие кусты, которые казались не растениями, а частью камня. Я поймала себя на мысли, что смотрю слишком внимательно, будто пытаюсь что-то запомнить заранее. Словно знала: потом это станет важным. Телефон завибрировал в руке, хотя уведомлений не было. Я просто достала его машинально. На заставке — мы с Яном. Снимок старый, сделанный почти случайно: он смеётся, я смотрю в сторону, будто не замечаю камеру. Тогда мне казалось, что фото неудачное. А потом оно стало моим любимым. Я написала ему короткое сообщение: «Долетела. Всё в порядке.» Отправилось не сразу. Связь прыгала, но в итоге галочка появилась. Я представила, где он сейчас. Скорее всего, дома за рабочим столом. Или в дороге. Может, пьёт кофе и смотрит в окно. Мы не договаривались созваниваться сразу — и всё равно мне хотелось знать, что он думает в этот момент. Я только уехала, а уже скучала. Это раздражало. Я не любила такие состояния — они не давали сосредоточиться на работе. Но отмахнуться от них не получалось. Отель оказался простым. Невысокое здание, светлый камень, минимум декора. Внутри — прохлада и тишина. Нас быстро расселили, но почти сразу мы снова собрались вместе. Теперь уже с израильской группой. Начали с формального диалога. Имена, специализации, кто за что отвечает. Когда я представилась, криптограф с израильской группы с интересом посмотрел на меня. Нет, он смотрел оценивающе. Я привыкла к таким взглядам, поэтому спокойно выдержала. С их стороны — мужчина лет сорока с глубокими морщинами на лбу. С нашей стороны — молодая девушка, у которой, как я часто слышу, «молоко ещё на губах не обсохло». За ужином разговор всё-таки перешёл к сути. Археологический департамент Израиля передал информацию о находке в закрытом порядке. Фрагменты древнего текста, обнаруженные в труднодоступных районах Иудейской пустыни, недалеко от Мар Саба. По предварительной датировке — I–II век нашей эры. Раннехристианский период. — Вывоз невозможен. — повторил один из них, мужчина с коротко стриженными волосами. — Поэтому всё — на месте. Нас интересовали не сами фрагменты как таковые, а то, что внутри них не вписывалось в привычные рамки. Аномалии. Буквенные ряды, которые не совпадали ни с классическим греческим, ни с арамейским письмом. Мы обсуждали методы: криптографическая экспертиза на месте, сопоставление алфавитных структур, анализ вероятных поздних вмешательств. Всё звучало сухо и строго — так, как и должно было. Я включилась в разговор постепенно. Сначала слушала, потом уточняла, где именно обнаружены расхождения, какие последовательности повторяются. Криптограф из израильской группы заметно оживился. — Приятно удивлён. Рад буду с вами поработать. — сказал он с тем же акцентом, с которым говорили и другие. Я не отреагировала внешне. Просто кивнула и продолжила обсуждение. Для меня это была работа. Я не нуждалась в его лести. День прошёл незаметно. Совещания, подготовка оборудования, сверка протоколов. Я чувствовала усталость, но не физическую — скорее умственную. Перед сном я снова достала телефон и проверила сообщения. Ян ответил: «Хорошо. Береги себя.» — я улыбнулась. На следующий день мы выехали рано. Пустыня встретила нас уже не из окна, а напрямую. Воздух был сухим. Мы шли медленно, с оборудованием, соблюдая дистанцию. Каждый шаг требовал внимания. Связь пропадала почти сразу. Я попыталась отправить Яну ещё одно сообщение. Сигнал поймался на секунду, и я не знала, дойдёт ли оно. Мы двигались к месту находки. Никаких «древних тайн» в окружающем пространстве не чувствовалось. Только камень, песок и солнце, которое поднималось всё выше. Я смотрела на скользящие пески пустыни. В них можно было спрятать что угодно. И в тот же момент сложно было что-либо утаить. Такое странное, но всё же прекрасное место. И, возможно, именно поэтому кто-то когда-то выбрал его. Мы добрались до ограждённого участка ближе к полудню. Солнце стояло высоко, кепки и вода стали нашим спасением. Всё выглядело одинаково жёстким: камень, песок, редкие тени от скал. Территория была отмечена заранее: низкие металлические ограждения, сигнальная лента, несколько временных конструкций. Там уже работали люди — другие специалисты, не из нашей группы. Они почти не обращали на нас внимания, сосредоточенные на своих задачах. Кто-то занимался укреплением склона, кто-то проверял оборудование, кто-то делал замеры, присев на корточки у скальной стены. Пещера находилась выше, чем казалось с расстояния. К ней вёл узкий путь, вырубленный в породе, больше похожий на тропу, чем на проход. Подъём был неровным, местами приходилось помогать себе руками. Рюкзаки тянули вниз, ремни натирали плечи, дыхание сбивалось быстро. Мы шли медленно. Никто не торопил. Здесь спешка была лишней и опасной. Вход в пещеру оказался почти незаметным, если не знать, куда смотреть. Тень в скале, узкий проём, словно разлом. Снаружи казалось, что внутри будет чуть прохладнее. И я оказалась права. Уже на первых шагах температура ощутимо падала. Мы включили фонари. Внутри было холодно, сухо и тесно. Каждый вдох ощущался отдельно, словно его приходилось проталкивать внутрь. Стены были шероховатые, с острыми выступами, кое-где виднелись следы обработки, будто кто-то когда-то пытался выровнять поверхность примитивными инструментами. Проход был настолько узким, что мы шли по одному. Никаких разговоров. Только звук шагов, шорох одежды и редкое дыхание. Через несколько метров пещера начала расширяться. Сначала едва заметно, потом всё увереннее. Мы вышли в пространство, которое уже нельзя было назвать просто пещерой. Это было помещение. Неровное, выдолбленное в скале, но явно приспособленное для жизни. Вдоль стен виднелись углубления, похожие на ниши. В одной из них — остатки каменного ложа или настила. В другой — плоская поверхность, напоминающая стол. Следы копоти на потолке. Обломки керамики у стены. Аскетичное жилище, где кто-то существовал, а не жил. Я невольно замедлилась, оглядываясь. Внутри было ощущение пустоты, но не заброшенности. Словно пространство всё ещё хранило порядок, заданный когда-то давно. Всё здесь говорило о дисциплине, отказе, одиночестве. О жизни, сведённой к минимуму. — Похоже на келью. — тихо сказал кто-то из наших. Я кивнула, хотя он не смотрел на меня. В раннехристианской традиции подобные убежища были не редкостью. Отшельники, аскеты, люди, сознательно уходившие от мира. Пустыня становилась для них испытанием и очищением одновременно. Мы начали работу. Я подошла к выемке в стене — неглубокой, но аккуратно сделанной. Внутри, защищённые от прямого воздуха и света, лежали фрагменты рукописей. Они выглядели хрупкими, словно могли рассыпаться от неосторожного взгляда. Потемневший материал, истончённые края, неровные строки. Именно за этим мы приехали. Мы работали осторожно. Поверхностный анализ, без лишних движений. Сравнивали фрагменты, фиксировали структуру письма, делали пометки. Я ловила себя на том, что сосредоточена до болезненности — мир сузился до таинственного текста передо мной. И всё же было кое-что странное. Даже на этом этапе было понятно, что текст совершенно не похож на что-либо, что попадало мне в руки прежде. Было сложно понять, что именно не сходится, но стойкое ощущение не покидало ни на миг. Мы с израильским коллегой время от времени спорили тихо. Это был рабочий процесс — гипотезы, опровержения, новые версии. Именно в этот момент один из коллег заметил узкий проход в дальней части помещения. Его почти не было видно — тень, щель, уходящая вниз. Мы подошли ближе. Проход был слишком узким, чтобы быть естественным. Камень вокруг выглядел обработанным, пусть и грубо. Джеймс, будучи авантюристом, захотел исследовать новооткрытую область. Израильская группа сразу отреагировала отрицательно. — Нет. — сказал их представитель. — Это не входит в утверждённый маршрут. Опасно. Возможен обвал. К тому же это нарушение протокола. Он говорил спокойно, без нажима. Просто констатировал факт. Мы переглянулись. Джеймс молчал несколько секунд, затем кивнул. В его взгляде уже горел огонёк, который толкает людей на самые сумасбродные поступки. — Мы понимаем риски. — сказал он. — Но если там есть продолжение… мы не можем это игнорировать. Решение приняли быстро. Наша команда, все как один, решила идти. Ведь мы ничем не отличались от Джеймса. Мы пошли по одному. Первым — Джеймс. За ним Рик, Нил, Генри, Седрик. Я замыкала цепочку. Проход оказался хуже, чем выглядел. Узкий, неровный, с острыми краями. Местами приходилось буквально протискиваться, разворачивая плечи, прижимая рюкзак к спине. Камень царапал перчатки, ткань цеплялась. Дышать становилось всё труднее из-за сдавленного пространства. И всё же был ветер. Слабый, почти незаметный, но ощутимый. Значит, выход был. Мы двигались медленно. Никто не говорил. Только редкие сигналы, что доносились по цепочке каждому члену экспедиции. Я чувствовала, как напряжение нарастает, сжимает грудь. Когда проход наконец закончился, пространство резко открылось. Мы оказались в огромной полости. Свет фонарей терялся, не достигая противоположных стен. Потолок уходил вверх, скрываясь во тьме. Воздух здесь был другим — тяжёлым и, не побоюсь этого слова, намоленным. В центре пространства находилось нечто, напоминающее пьедестал. Каменное возвышение, грубо обработанное, но явно намеренно созданное. Мы подошли ближе. Место дышало величием. На полу вокруг были символы. Выцарапанные, выжженные, нанесённые слоями. Они не складывались в привычные знаки. Не алфавит. Не орнамент. Мы опустились на корточки, рассматривая их. Джеймс провёл рукой по поверхности, словно пытаясь ощутить структуру. Я услышала резкий звук и почти сразу увидела, как он отдернул руку. — Чёрт. — выругался он. Перчатка была разрезана. На пальце — кровь. Капля упала на камень. — Дайте антисептик. — сказал Джеймс, поднимаясь. И в этот момент земля дрогнула. Сначала едва заметно. Потом сильнее. Камень под ногами задрожал. Кто-то вскрикнул. Я подняла голову — и услышала крик Рика. — Джеймс! Мы обернулись. Его рука… рана расползалась. Кожа словно расходилась, обнажая плоть. Кровь текла слишком быстро, слишком много. Джеймс закричал — от боли, от ужаса. И упал на колени. И тогда я почувствовала это у себя. Жжение. Резкое, невыносимое. Я посмотрела на руку и увидела, как кожа разрывается, будто невидимый клинок пронзает руку. Та же рана. Боль была буквально невыносимой. Тошнота подступила к горлу мгновенно, а в ушах раздался свист. Я не знаю, сколько это длилось, по ощущениям — вечность. Вдруг перед глазами вспыхнули символы. Они складывались в тексты. Незнакомые, но… понятные. С каждой секундой всё яснее. Словно язык, который я всегда знала, но забыла. Пробегая перед глазами всё быстрее, они сводили меня с ума. Последнее, что я помню перед тем, как мир погрузился во тьму, — мой пронзительный крик. Я пришла в себя резко, будто по щелчку. Воздух ударил в грудь, и первый вдох оказался болезненным. Во рту был песок — сухой, мелкий, он скрипел на зубах и царапал горло. Я закашлялась, перекатилась на бок и выплюнула его, задыхаясь. Свет был слишком ярким. Я зажмурилась, потом снова открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Пустыня. Никаких скал рядом, никаких входов, никаких следов лагеря или техники. Просто песок, уходящий во все стороны, и низкое, безжалостное небо. Горизонт дрожал от жары, хотя солнце ещё не стояло в зените. Я попыталась приподняться и тут же вскрикнула. Руку пронзила резкая боль, будто кто-то вонзил в неё раскалённое лезвие. Я уставилась на ладонь и почувствовала, как внутри что-то холодеет. Рана была там. Та же самая. Рваная, грубая, будто кожу не порезали, а разорвали изнутри. Кровь сочилась медленно, липла к коже, смешиваясь с песком. Я не понимала, как это возможно. Мы были в пещере. Под землей. Я помнила камень, холод, темноту. А теперь — солнце и песок. Я резко огляделась и увидела его. Рик лежал в нескольких метрах от меня. Лицом вверх, руки раскинуты, глаза закрыты. Песок уже начал припорашивать его одежду, словно пустыня хоронила его. Я вскочила, не обращая внимания на боль, и побежала к нему. Колени подгибались, ноги вязли в песке, но я добралась и опустилась рядом. — Рик! — крикнула я. — Рик, слышишь меня? Я потрясла его за плечо, потом сильнее. Он не реагировал. Я приложила пальцы к шее — пульс был. Быстрый, неровный, но был. — Рик, пожалуйста. Он застонал и медленно открыл глаза. Взгляд был мутным, будто он смотрел сквозь меня. — Где… — выдохнул он. — Где мы? Я не знала, что ответить. Я огляделась еще раз, словно за эти секунды вокруг могло появиться что-то новое. — Я не знаю. — сказала честно. — Я очнулась здесь. Ты был рядом. Он попытался приподняться и тут же зашипел от боли, посмотрев на свою руку. Рана была и у него. Та же форма, та же глубина. Мы сидели молча, переваривая происходящее. Ни рюкзаков. Ни оборудования. Ни следов остальных. — Это не то место. — наконец сказал Рик. — Это не возле Мар Саба. Я кивнула. Даже если бы захотела спорить — аргументов не было. Мы решили идти. Оставаться на месте не имело смысла. Мы выбрали направление почти наугад — ориентируясь на солнце, чтобы хотя бы понимать, куда движемся. Я старалась не думать о том, что мы можем ходить по кругу. Шли долго. Сил становилось все меньше. Я чувствовала, как пересыхает рот, как язык прилипает к небу. Жажда была не просто сильной — она была всепоглощающей, затмевающей мысли. Когда солнце начало клониться, мы остановились. Ночь в пустыне наступала быстро, почти без перехода. Температура падала резко, и я вдруг поняла, что дрожу. Мы легли прямо на песок. Ни укрытий, ни защиты. Я лежала на спине и смотрела в темнеющее небо. Звезды появлялись одна за другой. Они напоминали мне про Сиэтл, про планетарий, про карту звездного неба. Тут звезды были ярче, чем на проекции. Я нащупала на груди кулон. Цепочка была цела. Я сжала его в ладони, словно это могло удержать меня здесь, в реальности. Ян. Мысль о нем ударила внезапно и больно. Что он сделает, когда поймет, что я пропала? Когда перестану выходить на связь? Когда экспедиция вернется без меня? Я представила его лицо — сосредоточенное, напряженное. Представила, как он будет искать, задавать вопросы, не принимая отказов. И от этого стало еще страшнее. Потому что я не знала, где я. И не знала, есть ли отсюда путь обратно. Мы уснули, если это можно было так назвать. Скорее — провалились в беспокойное забытье. Солнце разбудило нас безжалостно. Свет ударил в глаза, и я с трудом поднялась. Горло горело. Губы были потрескавшимися, язык распухшим. Рику было хуже. Он шел, шатаясь, все чаще останавливался. В какой-то момент он просто упал на колени, а потом — лицом в песок. Я подбежала к нему, перевернула. Его дыхание было прерывистым. Я увидела вторую руку — и оцепенела. Рана появилась и там. Кровь стекала, впитываясь в песок, окрашивая его в грязный, темно-алый цвет. Запах был металлическим, тяжелым. — Рик. — сказала я. — Посмотри на меня. Он открыл глаза и закричал. Его накрыла истерия. Он говорил, что больше не может. Что устал. Что не хочет умирать здесь, в пустыне, без смысла. Его тело вдруг дрогнуло и на мгновение стало странным. Нечетким. Будто он был не до конца здесь. Как проекция — бесплотная, иллюзорная. Я отшатнулась. — Я хочу жить. — повторял он. — Я хочу… я хочу… И потом его речь изменилась. Он говорил о спасении. О рае на земле. О том, что Исайя принесет новый мир, очищенный от боли. Его голос стал чужим, фанатичным. — Он истинный. — шептал Рик, а потом закричал. — Истинное спасение! Он внезапно схватил меня с такой силой, что я вскрикнула. Его пальцы сомкнулись на моей шее, на цепочке. Я почувствовала резкий рывок — и кулон сорвался. — Нет! — я закричала и изо всех сил толкнула его. Рик упал навзничь и затих. Я долго не подходила. Стояла, трясущаяся, с пересохшим горлом, не в силах сделать шаг. Потом все же опустилась рядом и коснулась его плеча. Он был мертв. Меня накрыло. Я закричала. Страх, боль, одиночество — все смешалось. Тело начало дрожать, и эта дрожь перешла во что-то другое. Вибрацию. Я почувствовала, как теряю вес. Как плотность исчезает. Мир вокруг задрожал — и исчез. Я оказалась в подвале. Тесном, сыром, закрытом. Стены близко. Потолок низкий. Я закричала, но звук утонул в камне. Я не знала, сколько времени провела там. Время перестало существовать. Потом снова — вибрация. Рывок. Подворотня. Грязная, узкая. Я буквально выползла из нее, царапая ладони о асфальт. И увидела людей. Вечер. Свет. Музыка. Смех. То ли парад, то ли фестиваль. Люди танцевали, радовались, не замечая меня. Я стояла среди этого и не понимала, где я теперь. И что со мной стало. Первым делом мне нужно было перестать выглядеть как человек, которого только что вытащили из-под земли. Моя одежда была разорвана, пропитана кровью и песком. Она липла к коже, пахла потом и металлом. Люди на улице смотрели на меня так, будто я была не просто чужой, а опасной. Я случайно нашла металлический, зеленый контейнер с надписью о сборе старой одежды. Он стоял за супермаркетом, в стороне от основного потока людей. Я огляделась, убедилась, что никто не смотрит, и залезла внутрь. Запах был затхлым, тяжелым. Старые ткани, грязные и дурно пахнущие. Я рылась быстро, лихорадочно, не выбирая. Нашла черную толстовку без опознавательных знаков и джинсы, чуть великоватые, но целые. Сняла с себя старую одежду прямо там, не думая о приличиях. Мне было все равно. Я просто хотела перестать чувствовать на себе кровь. Переодевшись, я вышла обратно на улицу другим человеком. Почти. Еда стала следующей проблемой. Деньги у меня не было. Документов — тоже. Я зашла в небольшой магазин, стараясь держаться уверенно, будто имею право быть здесь. Сердце колотилось в горле. Я взяла хлеб и бутылку воды, спрятала под толстовку и направилась к выходу. Охранник посмотрел на меня, но ничего не сказал. Возможно, я выглядела слишком плохо, чтобы связываться. Я вышла на улицу и впервые за долгое время утолила жажду. Я пила жадно, до боли в животе. Я пыталась просить телефон. Подходила к людям, говорила коротко, почти шепотом. Просила всего на минуту. Они шарахались. Отводили взгляд. Ускоряли шаг. Кто-то сказал «нет» слишком резко, будто я могла на него напасть. Я осталась одна. Перемещения продолжились. Я не знала, почему именно тогда и почему именно туда. Они происходили спонтанно, без предупреждения. Я могла идти по улице, видеть впереди полицейский участок — и в следующий момент оказываться в подъезде, в другом городе. Или в подвале. Или на вокзале, где язык на табло был мне незнаком. Я пыталась добраться до посольства. Несколько раз. Каждый раз – одно и то же. Я исчезала на полпути. Иногда я оказывалась в другой стране. Я понимала это по языку, по лицам, по архитектуре. Иногда — в том же городе, но в другом конце. Время тоже вело себя странно. Я не знала, сколько прошло дней. Или недель. Однажды я снова была в магазине. Я уже делала это автоматически: выбрать, спрятать, выйти. Телевизор над кассами работал без звука, но я увидела его сразу. Нил. Экран показывал Лондон. Узнала по подписи. Он был окровавленный, с безумными глазами. Его держали, но он вырывался и кричал. Я не слышала слов, но по движениям губ понимала — это то же самое, что и у Рика. Та же истерия. Та же фанатичная уверенность. Меня затошнило. Я вспомнила Рика. Его крик. Его взгляд перед смертью. Я бросила продукты и выбежала на улицу, не оглядываясь. Однажды я уснула на полу заброшенного здания. Без окон, с обвалившейся штукатуркой и запахом сырости. Я знала это чувство за секунду до перемещения. Тело начинало дрожать, будто я стояла на границе чего-то. В этот раз я разозлилась. Злость была такой сильной, что вытеснила страх. Я вцепилась пальцами в бетонный пол, словно могла удержаться за него. Кричала внутри, требовала, чтобы это прекратилось. Ничего не помогало. Тогда я закричала иначе. Я сказала, что хочу быть рядом с Яном. Я буквально требовала этого. Если вскоре мне, как и другим, предстоит умереть, я хочу хотя бы увидеть его. В последний раз. Я оказалась на задворках. Узкий проход между домами, мусорные баки, запах выхлопных газов. Я вышла из тени — и увидела его. Ян садился в автобус. Он был худее. Осунувшийся. Плечи опущены, взгляд пустой. Он выглядел так, будто все это время нес на себе что-то неподъемное. Сердце сжалось от увиденного. Как же он мучился. Я пошла к автобусу, но двери закрылись. Он уже тронулся. Я остановилась — и тогда Ян обернулся. Наши взгляды встретились. Он побледнел. Я видела, как он бежит к водителю, как кричит что-то, стучит в стекло. А я уже чувствовала это снова. Вибрация. Я метнулась к углу дома, чтобы не исчезнуть посреди улицы — и мир снова закрутился. Я плакала. Не сдерживаясь. От боли, от злости, от того, как близко я была. Я так хотела прикоснуться к нему. Просто убедиться, что он настоящий. Я не могла смотреть на его боль. Я знала, что, увидев меня, он не сможет теперь просто жить дальше. Я буквально была призраком из прошлого. Лучше бы вообще не появляться, чем вот так на секунду. Я громко рыдала посреди какого-то поля. Плевать, где я. Разве это что-то поменяет. Я рыдала, пока голос не сорвался. И думала только о нем. Ян. Ян. Ян. Его образ стоял перед глазами так ясно и четко. Обида на жизнь сменилась горечью и ненавистью. Спустя какое-то время очередная вибрация пошла по телу. Но я отчаянно отказывалась подчиняться её призыву. И… я осталась там, где осталась. Вибрация повторилась снова… и снова ничего. Не знаю, был ли это результат моей силы воли или простое совпадение — я не переместилась. Когда в следующий раз я почувствовала это, то решила попробовать обернуть всё в свою пользу. Мне-то всё равно нечего терять. Я собрала всю свою волю, сосредоточившись на одном единственном, что было важно — на Яне. Я представила его глаза, его волосы, его губы. Представила так четко, будто видела наяву. Я появилась ночью. В своём доме. Тихо, почти неощутимо. Я увидела Яна в постели. Он спал плохо — ворочался, хмурился, будто даже во сне не находил покоя. Я глядела на него и не могла пошевелиться, не веря, что так близко. Я протянула к нему руку — медленно, боясь спугнуть этот момент. Он проснулся и схватил меня. Глаза полные ужаса метались пару секунд, привыкая к темноте. А потом он взглянул на меня. И я увидела, как отразился шок на его лице, как задрожали губы, каким прерывистым стало дыхание. Мы наконец-то были вместе. Он обнял меня так сильно, что стало больно. Но я не сказала ни слова — лишь прижалась к нему еще плотнее. Слезы полились с глаз в один момент. Только тогда я поняла, насколько было страшно и тяжело. А рядом с ним можно просто… быть. Я никогда не была так счастлива, как в этот момент. Но счастье длилось недолго. Вспышка перед глазами, такая знакомая, ослепила. На фоне проносились слова. Губы сами открылись и принялись шептать. Всё снова повторялось. Кошмар никуда не делся — просто дал мне маленькую передышку. Я чувствовала, как Ян трясет меня, слышала его голос, полный тревоги и страха. Но ничего не могла поделать — продолжала шептать чужие нарративы, словно завороженная. Когда слова перед глазами начали ускоряться, я облегченно ощутила, что скоро всё закончится. Текст закрутился, словно в центрифуге. И вот она — блаженная тьма.