Стигматы

Месяц пролетел незаметно. Дни сливались в один, не оставляя после себя ничего, кроме разочарования. Стук клавиш и холодный кофе стали привычным делом, заменив собой тишину и пустоту. Но что осталось стабильным — отсутствие какого-либо результата. Часы перед экранами, сотни звонков — и ничего. Тонкая нить надежды, которая едва успела образоваться, натянулась и вот-вот была готова порваться. Анна приходила после работы через день, иногда реже, иногда — наоборот, чуть ли не каждый вечер. Приносила с собой запах офиса, свежий воздух улицы и немного нормальной жизни. Садилась рядом с Павлом, заглядывала в его ноутбук, спрашивала, что нового. Ответ почти всегда был один и тот же: «Ничего». По мере возможностей девушка пыталась выведать информацию у коллег, но, когда ее настойчивость стала граничить с одержимостью, Ян попросил ее прекратить. Такие действия могли вызвать нежелательное внимание руководства «Адама», а это никак не пошло бы на пользу ни Анне, ни Лэйн, ни кому-либо еще. Ян иногда ловил себя на мысли, что перестал ориентироваться во времени. Блоки дня определялись не часами, а: «до очередной новости», «после очередной пустой зацепки», «до прихода Анны», «после ночного разговора с друзьями». Он курил чаще, больше, уничтожая за день по меньшей мере две пачки сигарет. Тогда же пришел и кашель. Дмитрий, глядя на это, недовольно качал головой. Он попытался внедрить в изматывающую рутину утренние пробежки, силой выволакивая на пару с Павлом Яна из дома. Какое-то время это работало, но потом сошло на нет. Они снова вернулись к прочесыванию новостных сводок, соцсетей, едва успев открыть глаза. Однажды вечером, когда за окнами уже вовсю темнело, Ян все-таки спросил то, что мучило его с самого начала. — Ребят. — Ян оторвал взгляд от монитора и посмотрел на друзей. — Вы уверены, что у вас… нет проблем? Павел оторвался от ноутбука, Дмитрий поднял глаза от телефона. — В смысле? — уточнил Дмитрий. — В прямом. Вы бросили все и приехали сюда. Уже больше месяца живете у меня. Я, конечно, безумно вам благодарен… но у вас же есть и свои жизни. Павел махнул рукой, как от назойливой мухи. — Ян, не неси бред. У меня был неотгулянный отпуск. Официально я сейчас где-то на теплом море, пью кокосовый сок и не отвечаю на созвоны. Дмитрий подтвердит. Дмитрий усмехнулся. — У меня тоже отпуск, только без кокоса. И без моря. С ребятами заранее все обсудил. Кроме того, я всегда на связи и пару раз в день проверяю, как там у всех дела. Расслабься и не мели чушь. — Я не могу расслабиться. — тихо ответил Ян. — Вы здесь из-за меня. — Мы здесь не из-за тебя. — серьезно сказал Дмитрий. — Мы здесь из-за вас. Тебя и Лэйн. Это разные вещи. Ян ничего на это не ответил, только кивнул. В один из дней он и Дмитрий таки выбрались в магазин. Нужно было купить нормальную еду, а не жить на кофе, лапше и случайных сэндвичах. По дороге они почти не разговаривали, только обсуждали какие-то бытовые мелочи: сколько взять воды, что дешевле — упаковкой или поштучно, какая марка кофе устроит всех. Этот странный, обычный разговор резко контрастировал с тем, чем они занимались остальной месяц, и от этого казался почти декорацией. Ян уже давно отвык делать что-то обычное, простое. Он прикоснулся к тележке у входа как к чему-то инородному. Стеллажи с товарами вызывали интерес, будто он был тут впервые. — Хочешь, возьмем нормальное мясо и что-то приготовим? — предложил Дмитрий у холодильника с полуфабрикатами. — А то у нас скоро желудок откажет. — Возьми что угодно, лишь бы не лапша. — ответил Ян. Пока они ходили между полок, выбирая хлеб, молоко и прочее, Павел оставался дома и переворачивал интернет вверх дном. Он сидел за кухонным столом, окруженный ноутбуком, блокнотом с каракулями, кружкой с остывшим чаем и телефоном, на котором мелькали уведомления. Лента новостей, закрытые форумы, архивы видеохостингов, даже захламленные сайты религиозных общин — все шло в ход. Он ловил редкие совпадения по ключевым словам, цеплялся за любой намек на стигмы, «чудеса», странные проповеди. Девяносто девять процентов оказывалось мусором: фейковые ролики, постановочные исцеления, клики ради просмотров. Но иногда попадалось что-то, от чего внутри все сжималось. Сложно поверить, насколько жестокими могут быть люди порой. В тот день, когда Ян и Дмитрий вернулись с двумя тяжелыми пакетами, Павел даже не вышел им навстречу. Они застали его в гостиной — он буквально влетел из кухни, прижимая к себе ноутбук, с глазами, которые, всегда веселые, сейчас были абсолютно серьезными. — Бросайте все. — выдохнул он, даже не поздоровавшись. — Нашел. Пакеты шлепнулись на пол у двери. Ян автоматически поставил один на стол, но взгляд уже был прикован к экрану. — Что там? — Дмитрий быстро подошел ближе. — Китай. — ответил Павел. — Какой-то провинциальный город, судя по описанию. Очередной «чудик на площади», как они это называют. — Только это не «чудик». Это Генри — еще один член печально известной экспедиции. — Павел развернул ноутбук так, чтобы все могли видеть. Видео было сыроватым, снятым вертикально, с телефона. На заднем плане — китайская архитектура: низкие дома, вывески с иероглифами, красные фонари, толпа людей, кто-то снимает, кто-то отходит подальше. В центре всего мужчина, стоящий на ступеньках какого-то здания, похожего на старый храм. Генри был, как и Нил, — в лохмотьях. Одежда порвана, заляпана грязью и кровью. Лицо вымотанное, щеки запали, глаза сверкают лихорадочно. Ни намека на прежнего Генри Сайкса. Полевой археолог, специалист по библейской археологии и раннехристианским текстам. В экспедиции он был тем, кто отвечал за работу с источниками «на месте». Спокойный, рациональный, с хорошим английским юмором, слегка суховатым, но очень теплым. Ян помнил его как человека, который мог часами спорить с Лэйн о том, что важнее — структура текста или изначальный замысел автора. Сейчас от того Генри не осталось почти ничего. Он стоял, раскинув руки, как на кресте, и говорил громко, непривычно. — Исайя обещал… — его голос срывался. — Исайя обещал: да постигнут рай на земле все уверовавшие! Да проведут заблудших отмеченные! Он открыл нам путь… он свободен… — Исайя, — тихо повторил Ян. — Кто это, черт побери? Слова Генри звучали как смесь молитвы и манифеста. Он говорил о том, что боль — путь, что кровь — доказательство. Руки Генри были в крови. На ладонях — те же грубые, рваные раны, которые Ян видел у Нила и других. На лбу, под спутанными волосами, тянулся длинный кровавый след. На боку, под разорванной рубашкой, мелькало кровавое пятно, что с каждой секундой лишь разрасталось. Толпа вокруг шумела. Кто-то, кажется, пытался его увести. Кто-то кричал. В кадр на мгновение попала полицейская форма. — Смотри до конца, — сказал Павел хрипло. Камера дрогнула, пошатнулась, но продолжала записывать. Двое мужчин в форме подбежали к Генри, попытались схватить его за руки. Он еще какое-то время продолжал кричать фразы про рай, отмеченных и Исайю, пока голос окончательно не сорвался. В какой-то момент его ноги просто подогнулись. Он рухнул на ступени, как кукла, у которой перерезали нитки. Видео оборвалось на кадре, где его пытаются поднять, а кто-то уже набирает номер на телефоне. Павел щелкнул мышкой, открыл следующую вкладку. Там, в новостной статье с китайского сайта, уже была сухая формулировка: «Иностранный гражданин, обнаруженный на ступенях храма с признаками психоза и множественными ранами, скончался в больнице. Личность устанавливается». — Они пишут: «личность устанавливается», — тихо сказал Павел. — Но это Генри. Я увеличивал кадр, проверял по старым фотографиям, даже прогнал через одну систему. Это он. Дмитрий протер лицо ладонью. В комнате повисла странная тишина, наполненная не отсутствием звука, а перенасыщенностью смысла. Ян смотрел на замерший кадр, где лицо Генри застыло на полпути между пророческим экстазом и полной усталостью. В нижней части экрана маленькая строка вела счет просмотрам. Видео уже разлеталось по миру, становилось очередным «сумасшедшим случаем», очередным странным роликом, который люди репостят, комментируют, обсуждают в терминах «жесть», «фанатик», «секта». Для них это был контент. Для Яна — доказательство того, что то, что происходило в пустыне, продолжает всплывать в самых неожиданных местах. — Из шести… — медленно сказал он, не отрывая взгляда от экрана. — Было шестеро. — Да, — кивнул Дмитрий. — Первый, которого нашли у Мар Саба. Второй — в другом секторе. Третий — Нил. Четвертый — Генри. — Осталось двое, — договорил Ян. В комнате стало еще тише. Все понимали, к чему идет, но озвучить осмелился лишь Павел. — В их числе Лэйн, — сказал он. Ян кивнул. Думать об этом было все равно что стоять на краю высокого здания и смотреть вниз. Голова начинала кружиться от одной мысли, что где-то там, в пространстве между континентами, есть еще две точки, которые рано или поздно всплывут. Где-то кто-то уже выставляет камеру на запись, даже не подозревая, что снимает не просто странного человека, а одну из последних нитей их кошмара. Ян понимал, что в их логике все выстраивается в жестокий ряд: сначала исчезновение, потом тела в пустыне, потом «возвращение» в виде разорванных, безумных фигур, которые кричат о каком-то Исайе и рае. Потом — смерть. Джеймс. Рик. Нил. Генри. И где-то там, в этой же последовательности, должна была быть Лэйн. Он не знал, когда именно появится ее имя на бегущей строке. Не знал, в каком городе. На какой площади. На какой лестнице или у какого храма. Он боялся не только того, что увидит ее такой же — исхудавшей, в крови, с пустыми глазами, кричащей чужие слова. Больше всего его пугала мысль, что он узнает об этом слишком поздно. Что новость дойдет до него, когда все уже случилось, когда тело уже будет остывать в морге другой страны, когда никакие связи Дмитрия, никакие взломанные базы Павла, никакие мольбы Анны и его собственные бессонные ночи уже ничего не изменят. Он хотел сделать что-то. Любое действие: поехать, найти, достать кого-то за горло, заставить говорить. Но куда ехать? К кому? Как? Никакой информации. Никаких координат. Никакого четкого понимания, где искать. Только дрожащие куски видео, разросшиеся по миру как цифровая эпидемия. Ян резко отодвинулся от стола. — Я выйду, — коротко сказал он. Никто не стал его останавливать. Возможно, все трое поняли, что если сейчас попытаться его удержать, они только ускорят взрыв. Во дворе было прохладно, как и положено зимой. На соседней улице детвора играла в снежки, весело смеясь и визжа. Ян достал сигарету. Пальцы сами нашли зажигалку, привычно щелкнуло металлическое колесо, и огонек на секунду осветил его лицо. Он прикурил, затянулся так, что дым обжег легкие, но это был другой огонь, не такой, как виски. Этот хотя бы можно было контролировать: вдох, пауза, выдох. Никотин медленно проникал в кровь, даря каплю успокоения. Ян смотрел прямо перед собой, пытаясь отыскать какую-то внутреннюю силу, что не позволит опустить руки и снова упасть на самое дно, где нет ничего, кроме тьмы и самобичевания. Но сделать это сложнее, чем представить. Он сделал еще одну затяжку. Перед глазами всплыли кадры: лицо Нила, исказившееся в бреду проповеди, руки Генри, раскинутые на фоне китайских вывесок. Лэйн, стоящая у автобусной остановки, бледная, исчезнувшая через секунду. «Где ты?» — неустанно задавал он один и тот же вопрос. Ян оперся плечом о холодную стену дома, почувствовав шершавость штукатурки сквозь ткань футболки. Дым из сигареты тянулся вверх тонкой, почти прозрачной струйкой — и растворялся, как растворялась каждая попытка понять происходящее. Он хотел верить, что еще не поздно. Но чем дальше, тем больше все происходящее напоминало не поиск, а погоню за тенью, которая уже давно обогнала их и теперь только иногда бросает назад отблески в виде мертвых тел, кровавых ран и чужих молитв. Ян стоял у стены, держал сигарету между пальцами и иногда едва заметно постукивал пальцем по фильтру – привычка, от которой он давно не мог избавиться. Дверь тихо скрипнула за спиной. — Есть еще одна? — спросил знакомый голос. Ян обернулся. В проеме стоял Павел. — Да. — Ян протянул пачку. — Бери. Павел подошел ближе, взял сигарету, поднес к огоньку, который Ян удерживал ладонью от ветра. Несколько секунд они стояли почти вплотную, наблюдая за маленьким пламенем между ними. Когда Павел сделал первую затяжку, глаза его на мгновение прикрылись, а плечи расслабились — совсем немного, но заметно. Некоторое время они курили молча. Только через пару минут Павел нарушил молчание. — Ян… — начал он с нехарактерной нерешительностью. Ян поднял взгляд. — Хочу тебе кое-что сказать. Павел словно выбирал слова, которые слишком долго лежали внутри и теперь отчаянно рвались наружу. Ян ничего не ответил, только повернулся к нему, полностью сосредоточившись на друге. Павел сделал еще одну затяжку, выдохнул медленно. Он словно брал у сигареты время взаймы. Время, которого с недавних пор катастрофически не хватало. — Когда ты сказал, что переезжаешь, — он не смотрел на Яна, будто боялся увидеть реакцию, — это… сильно меня задело. Больше, чем я мог признать. Ян не шевельнулся. Только в глазах что-то едва заметно дрогнуло. — Ты был чем-то постоянным в моей жизни, — вел дальше Павел. — Всегда рядом. Всегда — либо позвонить, либо приехать, либо вытащить из жопы, в которую я в очередной раз встрял. Всегда. А тут — бац, и ты… уезжаешь. Просто уезжаешь. И я понял, что… — он нервно хмыкнул, будто смеясь над собой, — что я вообще не был готов к этому. Павел замолчал. Воздух между ними стал плотнее. — Лэйн… — Павел остановился, словно набрал слишком много воздуха и теперь не знал, как его выпустить. — Слушай, это глупо, возможно, но в тот момент я… немного… таил обиду на нее. Не сильно. Но достаточно, чтобы чувствовать укол каждый раз, когда вы были счастливы. Она забрала тебя у меня. Вот так просто. Слова ударили мягко, но глубоко. Ян чувствовал, как внутри что-то дернулось — не от обиды, а от понимания. Раньше он не видел этого, не замечал такого слоя в Павле. Не хотел замечать. — И, конечно, я никогда бы не позволил тебе узнать об этом, — продолжил Павел. — Ты бы переживал. А я не хотел портить ни тебе жизнь, ни вам отношения. Не хотел быть… этим человеком. Который стоит между. Он повернулся к Яну, и в его лице было что-то очень открытое, уязвимое, чего Ян не видел раньше. — Но сейчас… когда она где-то там… когда мы не знаем — живет она, умирает или висит между этими двумя состояниями… — голос его охрип. — Сейчас я… больше всего на свете хочу, чтобы она вернулась. Чтобы ты увидел ее. Чтобы ты смог ее обнять. Я готов молить об этом кого угодно. Бога. Дьявола. Исайю этого гребаного. Кого угодно, Ян. Главное — чтобы она вернулась к тебе. Ян медленно выдохнул. Он затушил сигарету о бетонный край ступеньки. Долго смотрел на серый след от пепла, словно пытался собрать мысли воедино. — Если бы мне сказали: отрежь руку, и она вернется, — тихо произнес он, — я бы сделал это не раздумывая. Павел закрыл глаза. Весь этот диалог казался ему диким и странным. Он себе казался странным. Вспомнилась избитая, но такая ужасающе правдивая фраза — «бойтесь своих желаний». Павел так хотел, чтоб их дружба снова стала большим, чем созвоны, путешествия и поездки на праздники. Такое ребячество. Если бы за возвращение Лэйн сказали отрезать руку, он бы сделал это еще до того, как Ян успел моргнуть. Но эти слова так и остались всего лишь мыслью.

***

Сон возвращается без предупреждения, нанося свой удар со спины. Пространство вокруг формируется из белого тумана, который медленно собирается в невыносимо знакомый очертаниями мир. И вот она снова стоит передо мной. Лэйн. Живая. Целая. Та, которую я когда-то мог коснуться, почувствовать, услышать. Та, которой больше нет. Каждый раз, когда этот сон доходит до этой точки, я уже знаю, что будет дальше. Знаю свою роль. Знаю ее конец. Но все равно продолжаю смотреть. Вижу ее — и ненавижу себя за то, что сердце до сих пор реагирует так, будто эта встреча может что-то изменить. Я делаю медленный, осторожный шаг, будто между нами тонкая грань, которую нельзя потревожить. Внутри все сжимается в тугой судороге, словно кто-то обмотал пальцы вокруг моего сердца и резко потянул вниз. Она все еще ощущается домом. Тем самым, в который всегда возвращаешься мысленно, даже если он давно сгорел дотла и от него остались только воспоминания и запах пепла под ногтями. Во сне это ощущение сильнее — оно беспардонно проникает в меня, такого уязвимого, позволяя измываться в самой извращенной своей форме. — Лэйн… — пытаюсь произнести, но голос ломается. Он всегда ломается здесь. Во снах у меня будто отнимают право говорить ее имя вслух. И я позволяю это. Еще одна невыносимая пытка, которой нет конца и края. Она стоит неподвижно, будто идеальная статуя. Тонкая, ясная, до боли настоящая — и в то же время недостижимая, как отражение в стекле. Между нами зияет пропасть, которую я не могу преодолеть: не из-за расстояния, а из-за того, что любое движение грозит уничтожить ее вновь. Я тянусь к ней рукой, медленно, словно касаюсь самого края чуда. И напоминаю себе паломника, что тянется к святыне. Каждый раз мне кажется, что, если буду осторожнее, — все пойдет иначе. Каждый раз я ошибаюсь. На ладони появляется кольцо. Оно просто возникает — как напоминание, как насмешка, как символ того, к чему я так и не успел дотянуться в реальности. Его холод проходит сквозь кожу, будто металл хранит в себе что-то большее: память о том, чего не случилось. Я не понимаю, почему этот кусок металла так важен тут и сейчас. Почему оно такое тяжелое, будто вся судьба Лэйн лежит в моей руке. Почему я, зная финал, все равно подношу его к ее пальцам, позволяя себе эту крошечную, жалкую надежду. Неужели я сожалею об этом так сильно? О том, чего не случилось. О том, что так и не смог стать на одно колено и попросить ее быть мне женой. О том, что не увидел ее в белом платье, такую нежную и прекрасную. О том, что не забрал ее у отца и не помог пройти последние пару шагов к алтарю. Что не поднял фату с чувством полного благоговения. О том, что не дал шанс стать Лэйн Хилл. Я надеваю кольцо. И тишина ломается. Сначала звук похож на тонкий треск, который можно списать на игру воображения. Но он нарастает быстро, резко, будто мир не выдерживает сделанного выбора. Легкая линия разрыва проходит по ее коже, как по льду, и в следующую секунду ее рука начинает покрываться сетью тонких трещин. Они расползаются стремительно, поднимаясь вверх, по запястью, по предплечью, к плечу — и я ничего не могу сделать. Кроме как смотреть. — Пожалуйста… нет. — слова вырываются слишком поздно. Как всегда. Я хватаю ее ладонь, пытаясь удержать, но пальцы проходят сквозь ее руку, как сквозь дым. Она становится легче воздуха. Легче пепла. Легче всего, что исчезает, едва стоит попытаться удержать. Лицо Лэйн начинает осыпаться, как старинная фреска, которую никто не успел восстановить. Щеки сползают вниз серой крошкой, ресницы опадают, будто обломанные ветви, губы трескаются, как пересохшая земля, и я ничего не могу сделать. Внутри поднимается крик, но он застревает в горле, как ржавый нож. И вот наконец осыпаются ее волосы — длинной волной светлого пепла, который летит мне на руки. Я пытаюсь поймать хотя бы частицу, хотя бы крошечный признак жизни, но ладони остаются пустыми. Такой пустоты я не чувствовал ни в одном из предыдущих снов. Она холодная, бездонная, как Байкал зимой. Когда Лэйн исчезает полностью, мир будто обрушивается. Свет растворяется. Воздух становится тяжелым, вязким. Я падаю в темноту, как в холодную воду, не имея возможности вдохнуть. Я вырываюсь из сна рывком. В груди — оглушающая боль, будто кто-то ударил изнутри. Легкие не слушаются, воздух не проходит. Я хватаю простыню, стискиваю ее так сильно, что пальцы сводит. Несколько секунд я не понимаю, где нахожусь. Все еще вижу ее. Все еще слышу треск. Все еще чувствую, как она ломается в моих руках. Образы размываются, а после и вовсе пропадают. Только тогда понимаю: это не простыня. Я держу чью-то руку. Теплую. Настоящую. Живую. Я замираю. Сердце сбивается с ритма, ударяется в ребра так мощно, будто пытается вырваться наружу. Мир перед глазами дрожит, будто готов снова рассыпаться. Но рука остается в моей. Не исчезает. Не проходит сквозь пальцы. И это страшнее, чем сон. С трудом, будто двигаю голову сквозь вязкую воду, я поднимаю взгляд. И она стоит рядом. Лэйн. Не фантом. Не пепел. Не сон. Настоящая. Ее силуэт отбрасывает слабую тень на пол. Она дышит. Она смотрит на меня. Ее пальцы крепко сплетены с моими, будто она удерживает меня здесь, в этой реальности, не позволяя провалиться обратно. Я открываю рот, но голос снова предает. На этот раз не потому, что сон, а потому, что реальность слишком невозможна, чтобы в нее поверить. И все, что выходит — тихий, сорванный шепот. — …Лэйн? Она не исчезает. Лишь смотрит на меня своими глазами, что до боли родные и незнакомые одновременно. Я не смею шевельнуться. Не смею потревожить то, что происходит. А она не спешит. Достаточно долго молчит, испытывая меня, прежде чем разорвать круг мучения. — Здравствуй, Ян.