Стигматы

Когда Анна сообщила те ужасные новости, Ян сначала даже не понял, о чем она говорит. Слова будто шли через толстое стекло. «Экспедиция… связь пропала… Лэйн…». Он видит лишь, как шевелятся губы девушки, как складывают буквы в слова, а те — в предложения, которые разбивали его с каждой секундой на тысячу мелких осколков. Только когда Анна замолчала, а звон в ушах слегка отступил, Ян начал улавливать суть происходящего. Лэйн пропала. Исчезла. Никто не знает, где она. Человек, который стал его вселенной, пропал, будто никогда и не существовало. Первым делом он попытался ей позвонить. Рука парня на автомате нажала на контакт в быстром наборе. Знакомый гудок ударил в уши слишком громко. Один, второй, третий. В груди на секунду мелькнула надежда, что она сейчас, задыхаясь от смеха и ветра, возьмет трубку и скажет своим немного хрипловатым голосом: «Прости, тут такой ужас с сетью, я в порядке». Но гудки тянулись слишком долго. Потом раздался холодный, безличный голос автоответчика. Затем звонок просто сбросило. Он перезвонил. Еще раз. И еще. Пальцы дрожали так сильно, что он пару раз промахнулся по экрану. Гудки. Сброс. Гудки. Сброс. Как будто система издевалась, предлагая ему шанс, которого все равно не существовало. Он написал ей короткое сообщение: «Ты где? Ответь». Три точки печати так и не появились. Значок «доставлено» не загорелся. Пустой серый фон чата, над которым висела ее маленькая фотография в профиле. Ян сидел с этим экраном, как будто его уговаривая. Потом резко поднялся, схватил куртку, ноутбук, зарядку, накидал все в рюкзак и выбежал из дома. Он слышал за спиной голоса друзей. Но не помнит ни слова из сказанного. В голове роились миллионы мыслей. От самых обнадеживающих… до самых страшных. Дорога до «Адама» прошла пятном. Он помнил только отдельные детали. Слишком яркий свет в метро. Чужие голоса, будто приглушенные ватой. Свое дыхание, сбившееся и тяжелое. Поворот к стеклянному зданию исследовательского центра, которое в обычные дни казалось ему почти красивым. Сейчас оно выглядело таким мрачным и отчужденным. Чистый фасад, ровные линии, ровные буквы логотипа. Ничего живого. На проходной его попытались развернуть. Сначала вежливо. — У вас нет пропуска. — пояснила девушка в униформе, даже не поднимая глаз от монитора. Ян сказал фамилию Лэйн. Сказал, что ему нужно поговорить с руководителем проекта. Что он ее… близкий человек. Голос предательски сел на слове «близкий». Девушка подняла взгляд, чуть помедлила и что-то уточнила по внутренней связи. Рядом появилась фигура Анны. Она тыкнула в лицо сотруднице свой бейдж, объясняя той то же самое, что только что, черт возьми, говорил Ян. Через несколько минут появились двое мужчин в строгих, монотонных костюмах. Они вывели Яна в сторону, в маленькую переговорную со стеклянной стеной. Там все было стерильно: белый стол, два стула, безликий экран на стене. — Мы понимаем ваши переживания. — начал один из них, аккуратно складывая ладони. — Сейчас проводится внутреннее расследование. Мы уже связались с местными властями, задействованы спасательные службы. Ян почти не слушал вводные фразы. — Где они пропали? Когда? Что известно? С кем говорили? Сколько времени нет связи? Кто был последним на связи с Лэйн? — вопросы вырывались один за другим. Ему отвечали коротко, аккуратно, так, как отвечают родственникам пострадавших — без деталей. Часть фраз тонула в формулировках о «секретности проекта», «чувствительности данных» и «национальном наследии». В один момент Ян не выдержал. — Да насрать мне на вашу секретность. — прокричал он. — И на ваши исследования тоже. Мне важно только одно: где моя Лэйн. Он оборвался. Мужчина напротив чуть дернулся, будто эти слова пробили тонкую пленку, которой они прикрывали собственный страх. — Мы делаем все возможное. Поверьте. — произнес тот. — Израильская сторона уже подняла все службы. Но ситуация сложная. Район закрытый, закон о национальном наследии. Все идет через официальные каналы. Они не дали ему ничего, кроме сухого пересказа: «Связь оборвалась в ходе маршрута между основным лагерем и одним из труднодоступных участков недалеко от Мар Саба. Предварительно — техногенная авария или несчастный случай». На любые уточняющие вопросы Ян упирался в гладкую, отполированную стену. «Эти данные не подлежат разглашению. Это в компетенции израильских служб. Мы не можем раскрывать детали». Из «Адама» он вышел, как из больницы после разговора с врачом, который сказал, что сделал все, что мог. На улице было слишком светло. Люди шли по своим делам, кто-то говорил по телефону, кто-то спешил с кофе навынос. Мир продолжал жить. Ян поймал себя на абсурдной мысли, что ему хочется кого-то остановить и крикнуть, что там, в пустыне, исчезла девушка, которая должна была стать его женой и прожить рядом всю жизнь. Что это очень важно. Что мир должен хотя бы замереть на минуту. Но мир не замер. В полиции Оксфорда его встречали уже знакомым тоном, который он раньше слышал в новостях и детективах. Офицер с бэйджем, где значилась фамилия, предложил присесть и начал с фразы, в которой было слишком много «к сожалению». — Это не наша юрисдикция в прямом смысле. — объяснял он, пролистывая какие-то документы на экране. — Мы поддерживаем связь с коллегами, но все упирается в международные процедуры. Под этим «процедуры» скрывалось многое. Политическое напряжение в регионе. Переговоры между ведомствами. Разрешения, подписи, визы, согласования. Ян чувствовал, как начала свое движение бюрократическая машина. Он снова и снова задавал вопрос: что делается прямо сейчас. Не в будущем, не «в ближайшие дни», а сейчас. Ему говорили про «поиски», «прочесывание территорий», «оперативные группы». Но ни одного конкретного факта. Прежде чем уйти, он наклонился к столу и заметил краем глаза фотографию под прозрачным файлом. Тело на песке. Светлая ткань, заляпанная чем-то темным. Руки, вывернутые под неестественным углом. На коже — странные отметины, словно кто-то расковырял гвоздем плоть. Офицер почти сразу перевернул файл, прикрыв снимок другой бумагой, однако картинка уже успела врезаться в память. — Это… — голос Яна сорвался. — Это материалы, которые вам не положено видеть. — быстро сказал полицейский. — И, к вашему сведению, личность пока не установлена окончательно. Первого погибшего нашли в пустыне, недалеко от Мар Саба. Мужчину. Один из членов экспедиции. Официальная версия звучала как смесь аккуратных формулировок, но между строк ясно читалось: он истек кровью. Ян услышал эту фразу и почувствовал, как в животе все сжалось. Дмитрий в это время подключился по своим каналам. Мужчина звонил всем, кого узнал, пока проходил службу. Полицейские отчеты, базы, знакомые, знакомые знакомых. Ян видел, как друг сидит у него в гостиной, с ноутбуком на коленях, с телефоном у уха, и переговаривается с кем-то, переходя с русского на английский и обратно. Иногда он нервно усмехался, иногда ругался, иногда молчал, слушая. — Все заблокировано. — сказал он однажды вечером, выключая экран. — Там такой политический цирк, что в их отчетах черт ногу сломит. Одна служба перекидывает ответственность на другую, все боятся ошибиться. Или, скорее, международного скандала. У тебя и у меня больше мотивации, чем у половины людей, которые этим заняты. Ян кивнул. Он это уже понял. Но понимание не давало инструмента. Потом появилось сообщение о втором теле. Дмитрий узнал об этом раньше официальных новостей и приехал к Яну без предупреждения. В руках был бумажный пакет и его трудно читаемое лицо. — Нашли еще одного. — сказал он с порога. Ян почувствовал, как невидимая стена в груди дала трещину. — Где? — Не там, где первого. Вообще в другом секторе. По идее, туда они не планировали идти. Это «вообще в другом секторе» не укладывалось ни в одну карту, которую Ян видел. Между двумя точками было не просто пару километров — это были разные зоны доступа, разные маршруты, разные маршруты разрешений. Чтобы пересечь эту границу, нужно было пройти через несколько блокпостов, оставить следы в журналах, попасть на камеры наблюдения. Но никаких записей не было. Позже, когда Дмитрий, пустив в ход все свое убеждение и наглость, все же достал отрывки отчетов, там всплывала странная деталь. На спутниковых снимках и в данных с дронов между временем исчезновения группы и обнаружением второго тела наблюдались «аномалии». Короткие «провалы» в записи. Смена кадров, в которых песок лежал немного иначе, чем должен был, хотя ветра в тот день почти не было. На паре видеозаписей человек, идущий по склону, будто растворялся на несколько секунд, а затем возникал в другом месте, чуть ниже, как если бы кто-то взял и перетаскивал их по карте не совсем аккуратно. Тогда Ян не знал, как это объяснять. Ему говорили о «сбое оборудования», «наложении кадров». Лишь тот слой сознания, что всегда подкидывает безумства, шептал, что происходящее — за гранью простых человеческих возможностей. Что замешано нечто свыше, сильнее. Полицейские не использовали слово «телепортация», конечно. Они вообще старались избегать любых слов, которые могли бы выйти за рамки протокола. Но цифры, координаты, несостыковки говорили сами за себя. Члены экспедиции числились в международном розыске, их паспорта блокированы, выезд из страны невозможен. Одновременно с этим под грифом «для служебного пользования» шли пометки о потенциальных «перемещениях» и «сигналах телефонов» на территории, куда они физически не могли попасть за отведенное время. Люди в розыске не могли так просто взять и пересечь границу. Не могли официально, не могли по любым законам логики. Но следы их присутствия вспыхивали то там, то здесь, как в поломанном навигаторе. Ян вился между кабинетами и организациями. Звонил, писал, лично приходил. В «Адаме» его стали узнавать с порога и встречать заранее заготовленными фразами. В полиции — тоже. К концу первой недели его фамилия перестала нуждаться в уточнениях. «Мистер Хилл, мы понимаем ваше состояние…» «Мистер Хилл, сейчас не время создавать давление…» «Мистер Хилл, вы должны довериться профессионалам…». Он слушал это и чувствовал, как внутри все медленно выгорает, оставляя угли. Ночами он сидел за ноутбуком, раскладывая на экране карты пустыни, координаты, отчеты, статьи о Мар Саба. Читал про монастырь, про древние рукописи, про запрет вывоза артефактов. Видел сухие, академические слова и представлял, как Лэйн стоит где-то там, у каменной стены, с фонарем в руке, с привычным прищуром, когда она всматривается в линии текста. Он вспоминал, как она рассказывала про аномальные криптографические вставки, про системы письма. Тогда это казалось красивой профессиональной задачей. Теперь все это выглядело как непонятный шифр, за которым пряталась только смерть. Надежда все еще теплилась. Даже после первого тела. Даже после второго. Она становилась тоньше, требовала все больше усилий, но не исчезала. Ян цеплялся за любую малейшую возможность. За мысль, что Лэйн могла оказаться в другой части маршрута. Что ее телефон по какой-то причине не ловит сеть. Что она задержалась в другом лагере. Что ее просто еще не нашли. Поэтому, когда Дмитрий позвонил ему в середине очередного бессонного дня и сказал: «Нужно встретиться. Лично», Ян понял, что сейчас что-то окончательно изменится. Они сидели на скамье около дома. Дмитрий молчал дольше обычного. Он покрутил в руках сигарету, а после подкурил, выигрывая себе и Яну пару минут перед тем, как мир изменится навсегда. — Нашли вещь. — сказал он. — Не тело. Слово «тело» повисло между ними, как нечто плотное и холодное. Ян почувствовал, как пальцы у него немеют. — Что? Почему-то Ян уже подсознательно знал, о каком предмете идет речь. О том, что означал начало их истории и точно так же мог обозначить конец. Ян видел его тысячи раз. На фотографиях, на шее Лэйн, когда она машинально трогала его пальцами, размышляя над какой-то задачей. — Подвеску. В подтверждение своих слов Дмитрий достал телефон и, открыв фотографию, протянул устройство Яну. Подвеска-крыло на тонкой цепочке была в тонком полиэтилене, заляпанная засохшей кровью у самой застежки. Пятна пошли неровными прожилками, впились в выемки рисунка. Ян смотрел и не сразу понял, что это кровь. Мозг будто отказывался складывать картинку. Потом что-то в нем щелкнуло. — Где? — спросил он, едва шевеля губами. — В районе, где нашли второго. — ответил Дмитрий. — Чуть в стороне от основного пятна, в песке. Скорее всего, его снесло ветром. Официально пока не озвучивают, кому он принадлежал. Но… Ему не нужно было договаривать. Не было нужды. Уже тот факт, что эта вещь покинула шею Лэйн, говорил сам за себя. Внутри Яна что-то рухнуло. Он почти физически почувствовал, как ломаются ребра. Как все тонкие конструкции надежд, аргументов, рациональных объяснений с треском разбиваются на осколки. Времени понадобилась всего секунда, чтобы сжать все, за что он цеплялся, до одного, невыносимо простого вывода. Если кулон в крови и в пакете у следователя, значит, на ее шее его нет. Значит, ее шеи, возможно, тоже. Он не заплакал сразу. Сначала просто сидел, глядя на окровавленное крыло на экране телефона. В голове стояла звенящая тишина. Он смотрел на кулон и вспоминал, как Лэйн, уже перед отлетом, поправила его у себя на груди, нежно огладив кончиками пальцев. Через несколько дней Лэйн, как и остальных членов экспедиции, официально признали погибшими. Без тел. Без точного времени смерти. Были только отчеты, грифы, подписи, показания тех немногих, кто мог рассказать хоть что-то о подготовке. Этого было достаточно, чтобы поставить печати и закрыть дело в бумагах. Недостаточно, чтобы ответить на вопрос, что именно случилось в пустыне, где пространство сыграло в свои игры с людьми, на чьих телах проступили странные отметины. Похороны прошли символически. Пустые гробы, фотографии, венки. Родственникам предложили «место, где можно оплакать». Ян стоял чуть в стороне, глядя на черно-белое изображение Лэйн, выбранное Анной. На снимке она была еще студенткой: волосы собраны в небрежный пучок, брови чуть приподняты, в глазах — уверенность в светлом будущем. Слова священника, речи коллег, официальные формулировки о «трагической потере для науки» проходили мимо. Ян держал в кармане тот самый кулон, который ему спустя время удалось вернуть, и иногда сжимал его до боли. Ему казалось неправильным, что эта вещь, единственная физическая ниточка, связанная с Лэйн, находится не в земле, не на алтаре, а в его ладони. Но одновременно он не мог отпустить ее. Окинув взглядом пустые гробы, он все же принял решение. Это неправильно — хоронить пустоту. Последний раз коснувшись холодного металла, он отправил его туда, где ему было место. Когда церемония закончилась, люди начали расходиться. Кто-то подходил к нему, жал руку, что-то говорил. Он кивал, не запоминая слов. В ту ночь, когда он вернулся домой, город был непривычно тихим. Он снял пиджак, сел на стул и потупил взор. Где-то там, в пустыне, пространство продолжало жить своей жизнью. Камни нагревались и остывали, ветер перетаскивал песок с места на место. Но для мира Лэйн больше не существовало. В документах, в протоколах, в речах. Ян впервые позволил себе поверить в эту официальную реальность. Не потому, что она была убедительна. А потому, что бороться с ней больше не оставалось сил.

***

Ян сидел в приемной у психотерапевта, снова — с тем же притупленным вниманием. Сегодня он пришел на пятнадцать минут раньше, что выбивалось из однообразности его жизни. Ассистентка сочувствующе улыбнулась и попросила подождать. Ян покорно проследовал в кресло. На фоне работал телевизор — небольшой, закрепленный высоко под потолком. Никто на него не смотрел, но звук был включен. Новости шли обычным ритмом: короткие блоки, перескакивающие друг на друга, будто мир отчаянно пытался доказать, что он все еще живет своей нормальной жизнью. «…ситуация на Ближнем Востоке остается напряженной…» «…правительство Великобритании подтвердило рождение редкого амурского тигренка…» «…экологи предупреждают о…» Ян слушал это краем уха, даже не пытаясь сосредоточиться. Пока диктор внезапно не замолчал. Телевизор коротко пискнул, и картинка сменилась аварийной заставкой — срочный репортаж. Приемная слегка ожила — даже администратор подняла голову от монитора. На экране появилась дрожащая запись — явно телефонная съемка. Камера металась, съезжала вбок, поднималась снова. Люди на площади в Лондоне толпились вокруг мужчины, стоящего на каменной ограде у фонтана. Он был босой, одежда разодрана, на лице смесь экстаза и отчаяния. Он кричал что-то нараспев — так громко, что звук на видео периодически искажался. «Исайя, Истинно Ведающий!» — выкрикивал мужчина. Голос был сорван — но каждая фраза звучала почти ритуально. Мужчина поднял руки к небу, его лицо расплылось в блаженной улыбке, заставив окружающих его людей отступить на шаг. «Он знал истинное толкование заповедей! Мы — первые свидетели Его Завета! Мы — отмеченные им!» Ян вздрогнул, но заставил себя смотреть дальше. Мужчина на экране продолжал кричать: «Узрел он истину, да пролил свет нам, грешным. Избранные Им, с именем Его на устах мы носим его знаки!» Диктор резко вмешался, перекрыв хаос записи: — Вынуждены предупредить: далее идут кадры, содержащие признаки насилия. Камеры зафиксировали, что руки мужчины в крови… — голос дрогнул, но продолжил, — …на них странные раны, природа которых пока не установлена. Из-за ограничений цензуры мы не можем показать крупный план… Ян почувствовал, что кровь уходит из лица. Он узнал это лицо. Даже под грязью, под безумием, под искаженным выражением. Это был третий член экспедиции. Тот, кого официально похоронили вместе с остальными. Кого в документах признали погибшим. Кого Ян видел только на фотографиях Лэйн — улыбающимся, в куртке цвета песка, держащим в руках свиток, найденный в одной из расщелин. В приемной стало слишком тихо. Только телевизор трещал новым фрагментом видео — как мужчины скрутили, как он пытался что-то еще выкрикнуть, как в голосе звучало больше отчаяния, чем агрессии. Ян резко поднялся. Ассистент что-то сказала — он не услышал. На ватных ногах он проследовал к выходу. Кто-то попытался его окликнуть, но он не остановился. Сначала он просто шел быстрым шагом, пока холодный воздух снаружи не ударил в лицо. Потом ускорился. И уже через квартал бежал — так, что дыхание резало горло. Ключ дрожал в замке. Ян почти вырвал его, забежал в квартиру и сразу включил ноутбук. Экран разгорелся слишком медленно. Каждая секунда тянулась как проволока. Он открыл новостные сайты. Потом соцсети. Собрал все возможные хэштеги: #мужчинавкрови #пророк #свидетелм #отметины. Поток видео был бесконечным. Кадры очевидцев попадали под руки одно за другим. Ян перематывал взад и вперед, увеличивал, ставил на паузу. Не могло быть ошибки. Телефон в его руках завибрировал — звонил Дмитрий. — Ты видел? — спросил Ян, почти не дыша. На том конце была долгая, тяжелая пауза. — Да. — наконец ответил Дмитрий. — Уже видел. Минут десять назад. — Это он. Это тот самый… — Знаю. Я помню его лицо. И жену его помню. Она еще в обморок упала на похоронах. — Дмитрий выдохнул. Ян молчал. Он смотрел в экран, где мужчина на площади бормотал последние слова перед тем, как потерял сознание. Нечленораздельные, но можно было разобрать одно: «Пятый стигмат… явился…» Новости обновились снова. Красная строка внизу экрана сообщила: «Мужчина, задержанный сегодня на площади, скончался в больнице от травм. Следователи не исключают психотического эпизода…» Погибший мужчина был назван «неидентифицированным», что было явной ложью. Лицо скрыли. Имя скрыли. Историю скрыли. Но Ян уже знал правду. И ощутил, что внутри него начинает подниматься то чувство, которое он давно не позволял себе испытывать: ужас и надежда одновременно.

***

Вдоль знакомой кирпичной стены с облупившейся краской тянулась дорога. Ветер гнал по асфальту редкие листья, мокрые от утреннего дождя. Павел и Дмитрий прилетели час назад, бросили вещи у Яна и почти сразу поехали сюда. Ян шел между ними, непривычно собранный. Впервые за долгое время он был одет так, словно ему было не все равно: темное пальто, выглаженная рубашка, черные брюки без привычных складок от стула. Волосы, отросшие за месяцы, завязаны в аккуратный хвостик. Галстук он все-таки выбросил обратно в ящик, но сам факт, что он его достал и подержал в руках, уже казался ему странным. В нем действительно что-то сдвинулось после того, как он увидел Нила живым на экране и затем — мертвым во второй раз. Это было ненормально, ужасно, болезненно, но где-то глубоко, под всеми слоями чувств, все равно тлел маленький, упрямый огонек: если один вернулся, пусть даже на несколько часов, значит, Лэйн тоже может. У входа на кладбище толпились люди. Ян узнал нескольких сотрудников «Адама» по лицам, заметил пару журналистов, которых пока держали на расстоянии — они стояли у ворот, переговариваясь с человеком в форме, явно выжидая момент. Дальше, вдоль аллеи с темными кронами деревьев, тянулась вереница черных пальто, плащей, одутловатых курток. Где-то впереди, у уже знакомого холмика земли и мраморных плит, шла речь священника. — Народу больше, чем в прошлый раз. — тихо заметил Павел, оглядываясь. Они встали сзади, чуть поодаль, не пытаясь протиснуться ближе. Ян не хотел ловить на себе взгляды тех, кто уже видел его здесь в день символических похорон Лэйн и остальных. Голос священника тянулся сквозь холодный воздух, ровный, выученный, с привычным набором слов о скорби, утрате и надежде на что-то выше человеческого понимания. Ян смотрел на черный прямоугольник крышки гроба и думал, что слова — это просто слова. К ним привыкнуть легче, чем к тому, что внутри. «Хоронить близких — невыносимо», — подумал он. Когда хоронят дорогих людей, мир разламывается на две части: до и после. Кажется, что дальше уже не будет ничего, что можно представить. Ты учишься жить с пустотой: пересматриваешь маршруты, чтобы не проходить мимо привычных мест, завариваешь чай только на одну кружку, вытаскиваешь из шкафа лишний плед и прячешь его подальше. Твое тело постепенно запоминает, что рядом нет определенной походки, голоса, запаха шампуня на подушке. Это больно, медленно, но, как ни ужасно, со временем становится частью новой жизни. Но хоронить их во второй раз — это как заново ломать кость, которая только начала срастаться. Ты уже проделал путь, уже принял, что человек ушел, уже пережил все «если бы» и «почему не я». Ты поставил точку, не потому что хотел, а потому что иначе нельзя — иначе не выдержать. А потом реальность садится на твою грудь и шепчет: «Шутка. Он был жив. Недолго, но был. И ты этого не знал». И приходится снова вставать к открытой могиле, снова слушать те же слова, снова смотреть на черный ящик. Только теперь внутри очень ясное понимание: никаким ритуалом нельзя отменить тот факт, что между двумя похоронами была жизнь, о которой ты никогда не узнаешь. Это не просто боль — это издевка. Ужасающе хоронить человека дважды. Ужасающе признавать, что даже смерть может быть не финалом, а мучительным повтором. Ян почувствовал, как в горле поднимается тугой ком. Он сглотнул и отвел взгляд от гроба, чтобы переключиться на лица вокруг. — Смотри. — тихо тронул его за локоть Дмитрий. Он едва заметно кивнул подбородком вперед, в сторону первой ряда. Там, возле подножия могилы, стояла женщина в темном пальто. Она не плакала в привычном смысле слова. Просто стояла, слегка покачиваясь, с руками, сжатыми в перчатках так, что ткань на костяшках натянулась. Ее лицо было бледное, словно все краски из него высосали. Под глазами залегли тени бессонных ночей. Волосы аккуратно собраны, и это то единственное, что помогало ей походить на человека, а не призрака. Ян узнал ее. Они уже видели эту женщину здесь, у этого же участка, когда хоронили «всех сразу» в первый раз. Тогда она точно так же стояла, с тем же пустым, потерянным взглядом, только в другом пальто. — Вдова. — тихо сказал Дмитрий. — Диана. Имя всплыло из какой-то их прошлой беседы, из сводки, из бумаги, которую они смотрели ночами. Ян не был уверен, где именно он его услышал, но сейчас оно словно само легло на этот силуэт. «Только обретя мужа, она снова его потеряла», — подумал Ян с какой-то тупой, тяжелой ясностью. Где-то там, в промежутке между похоронами, она должна была пройти все: шок, отчаяние, попытку жить дальше, возможно, первые крошечные шаги к новой рутине. Потом увидела его по телевизору, живым, кричащим на площади. И, наверное, успела за эти часы придумать сотни вариантов, как все можно начать заново. И вот она снова здесь. У тех же свежих цветов. У похожего гроба. С теми же людьми, но изломанная еще больше. Ян заметил в толпе Анну. Она стояла чуть в стороне от близких, крепко сжав ремешок сумки, будто это был единственный предмет, за который можно держаться. Увидев Яна, на секунду встретилась с ним взглядом и коротко кивнула. Он ответил таким же кивком. Священник закончил очередной отрывок, голос чуть дрогнул на слове «покой». Люди начали шевелиться — кто-то крестился, кто-то опускал голову, кто-то, наоборот, явно рад был закончить церемонию и сделать шаг в сторону. Когда процессия выстроилась, чтобы по очереди подойти к гробу и проститься, Ян, Дмитрий и Павел остались ближе к концу. Они не считали себя людьми, имеющими первоочередное право. Их очередь подойти к краю открытой могилы наступила, когда основные родственники уже прошли, оставив за собой запах духов и влажной земли. Тело Нила Ричардса лежало в гробу спокойно, почти нарочито «правильно». Костюм сидел идеально, подбородок был чуть приподнят, глаза плотно закрыты. Грим на лице старательно выровнял неровности кожи, сгладил синеву под глазами, спрятал следы того, что с ним происходило в последние часы. На первый взгляд — обычный мертвец, подготовленный к похоронам добросовестным агентством. Но Ян смотрел внимательнее. Стоило чуть наклониться и присмотреться, как под слоем тонального крема проступали неровности: кожа на лбу будто бы была чуть вздута, в одном месте шел тонкий, едва заметный рубец с неровными краями. Линия шрама проходила вертикально, в центре, над переносицей. На кистях рук, которые лежали поверх живота, тоже виднелось что-то, что не могло быть просто «швами». Как бы грим ни старался, под пальцами покойного угадывались плотные, грубые круги кожи — словно ее прорвали чем-то тупым. Ян провел взглядом от лба вниз, к рукам, и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он видел фотографии из отчетов… Но видеть это вживую было совсем другим. В гробу лежал не просто человек, умерший от травм. Это был человек, которого Ян косвенно, но знал. И ему было страшно даже представить, какие муки Нил пережил. — Видишь? — прошептал Дмитрий, наклоняясь ближе, будто поправляя воротник Яна. — Вижу. — так же тихо ответил тот. Они отступили, пропуская следующую пару. Поток людей стал расходиться: одни направлялись к выходу, другие задерживались у Дианы, кто-то присаживался в стороне, чтобы прийти в себя. — Нам нужно поговорить с вдовой. — сказал Павел, когда священник закончил последнюю молитву и люди начали заметно редеть. — Пока она еще здесь. — Подождем. — кивнул Дмитрий. — Дадим ей попрощаться. Они отошли чуть в сторону, к знакомой скамейке под деревом, откуда было видно и могилу, и дорожку, ведущую к выходу. Диана стояла у холма дольше всех. К ней несколько раз подходили люди: кто-то обнимал, кто-то перекидывался парой слов, кто-то просто кивал. В какой-то момент к ней приблизилась Анна — Ян видел, как та осторожно положила ладонь Диане на плечо, что-то сказала, и та едва заметно кивнула. Минут через десять–двенадцать поток людей вокруг Дианы иссяк. Она осталась почти одна — если не считать отдаленного присутствия священника, который разговаривал с кем-то у следующего ряда могил. — Сейчас. — тихо сказал Павел.