Смех трамвая, грусть причала, тишина

Я всё исправлю, починю и налажу, Если снег новогодний на прошлогодние грабли не ляжет. Так что я не замечу до боли знакомых зубцов под подошвой, Если следующий год, как всегда, снова вдруг не окажется прошлым. Елка на площади мигает десятую ночь подряд. Господи, это бесит. Сегодня, тридцать первого декабря, она навевает лишь гребаную жгучую тоску. Илья бредет по яркой, вымазанной вырвиглазными красками, улице, волоча за собой бренчащую сумку. Мимо него толпами рвутся люди с обертками и пакетами, блестящие и  до тошноты домашние. Илья морщится и тупит взгляд в землю. Снег — ого, как интересно. Из торговых центров по ушам стреляет музыка, большой экран «До Нового Года осталось…» Илья даже не удостаивает вниманием. Он выверяет шаг так, чтобы наступать только на целые серые плитки, еле видные под слоем грязного снега. Шум мира был за толстым стеклом — таким же испачканным и мрачным. Он перепрыгивает через ступеньки словно монах из Шаолиня. Сегодня ночь он снова проведет на — что неудивительно — балконе. В скрипящем вилкой по тарелке одиночестве. Зато должно быть видно всплески чужой радости — салюты. А если мать вовремя улетит на новогоднюю попойку, то можно будет отогреться в квартире.  В сумке тихо позвякивала жестяная банка колы. Зайдя в комнату, Илья ставит ее на стол и падает на кровать. Сворачивается в клубок, сжимая руками колени. День плавно — но слишком быстро — перетек в вечер, и Илья вовремя вспоминает, что хочет набрать Нику.  — Слушаю! — звонко слышит на другом конце. — Илья? — Ника, — он выдыхает. — Это ты! — радостно смеется в трубку. — Я так и знала, что позвонишь. Так и знала. Илья хмыкнул. Голос у Ники — как свежая и спелая клубника. Летняя. С забавными листиками. — Я только с маникюра! — Продолжает Ника. — Я тебе фотку скину. Подожди. А ты?..   Илья кратко пересказывает ей свои планы на праздник. Кривится сам от своих же слов. Выходит как-то уж очень тоскливо.  — Мда-м, — тянет Ника. — Это никуда не годится. Илья, — твердо тараторит она, когда Илья пытается возразить. — Если что, звони, ты меня понял? Я, эм, рядом. Илья молчит. Он ничего не может поделать, ведь слова прозвучали так тепло, так по-Никиному, что свело живот.  — Я знаю, — тихо произносит он.  — Вот и отлично! — Илья слышит в ее голосе ее улыбку. Ника, — слова ее наполнены лучами, — вообще постоянно улыбалась. Радость ее в голове отдавалась приятными волнами.  — Тогда, в январе?  — В январе. Ника кладет трубку. Следующий созвон лишь в следующем году. Тишина становилась реже и звонче. Илья встает, открывает окно, впуская в душную комнату холодный воздух. Телефон звякает еще раз. Илья смотрит на фотографию ярких острых ногтей на фоне какой-то праздничной скатерти. Он почти видит, как Ника смеется, запрокинув голову назад. Как ее красные кудри ниспадают на плечи, а тонкая линия губ растягивается в улыбке. Грудь сжимается, но Илья все равно отправляет смайлик. И гасит экран.  Потом включает. Снова находит чат с Никой. Быстро печатает: «ты тоже. тоже если что, звони» Илья знает, что из вереницы одинаковых дней он мог бы вырвать сегодняшний — сделать его менее чертовски скучным. Надеть кофту вместо трех слоев одежды. Не брать зажигалку. Не курить, что, ей-богу, невозможно. Но ноги уже сами несут его в подъезд, потом — к двери. На балконе было тихо. И, как он ни в чем не хотел себе признаваться, пусто. Илья раздраженно чиркает зажигалкой. Огонек вспыхивает, потом затухает. Потом снова вспыхивает. Затухает. Через время это надоедает, и Илья возвращает ее в карман. Вечер, но на улице будто бы светло. Снова эти огни, гирлянды, горящие и кричащие окна. В груди неприятно покалывает от ощущения того, что он не сможет почувствовать. Ни подарков под елкой, ни праздничного стола.  Печально? Однако. Или нет.  Илья не знает, куда течет время. Руки краснеют, он щелкает пальцами с мерзким хрустом, но не уходит. Если наутро его накроет температура — ничего серьезного, он переживет. Это пережить легче, чем все остальное. Поэтому он стоит, не чувствуя пальцев и снова затягивается. Выдыхает. Затягивается. Выдыхает. Скрипит дверь. Илья ленится оборачиваться. — Тоже не люблю этот праздник, — фыркает Кирилл. Его слащаво-хриплый голос отдается слабым эхом. Он устраивается рядом, пряча ладони в рукава джинсов. Илья молчит, устремив взгляд на все еще красные ладони. Живот связывает узлом: он не понимает, что нужно почувствовать. Злость за прерванный вечер, или понимание и благодарность за разбавленную тишину? Поэтому молчит. — Пришел тебя развлекать.  Илья поджимает губы. Ему обрадоваться?  — Что еще тебе рассказать, а? —Кирилл дразнится. Нарывается. Илья сильнее напрягает голову — что заставит Кирилла умолкнуть? — Сестра. Твоя. Младшая.  Он отодвигается на самый край балкона и прислоняется к стене. Кирилл внимательно наблюдает за ним — будто в немой опаске. Тот выглядит свободно, словно ничуть не смутился вопроса, бесстрашно, и от этого Илья хотел подойти и врезать ему. Очень, очень сильно.  Но вместо этого он застывает, не отводя от Кирилла взгляда. Бесит.  — У нее очень много веснушек, — наконец говорит Кирилл — тихо, чтобы Илья слышал. — Руки. Шея. Нос — нос особенно, весь в этих крапинках. Она их ненавидела, а я никогда не замечал. А теперь, — Кирилл неоднозначно взмахивает рукой. — Только их и помню.  Илья качает головой. Кивает. Кирилл его не замечает — его застывшая изваянием фигура будто не дышит.  — Мне было четырнадцать, когда у меня ее отобрали, — его губы зашевелились. — Ей — одиннадцать. Она порвала мне любимую футболку, так не хотела уходить.  Илья, чуть подумав, произносит:  — Ты, — пауза. — Причина. Кирилл кивает. Он несколько раз вздрагивает — и только сейчас Илья понимает, насколько тому холодно.  — Потом… Потом появилась Ариша, — Кирилл заговорил вновь, и Илья не смог сказать ему «заткнись». — Ее родные погибли. Тогда, в четырнадцать, только она понимала меня. Ариша для меня — как родная сестра.  — Тебе жаль? Сестру. — Я не умею сожалеть, — Кирилл отмахивается. — Но я знаю, что заберу ее. А сожаление — для слабаков. Кирилл молчит. Илья заткнул его — и это хорошо, думает он, если бы не так больно. Больно этому гребаному раздетому подростку, который слишком искренен. Почему? Непонятно. Но это азартно, и Илье необходимо узнать больше.   — Я думаю, — Кирилл смеется — звонко, нагло. — Ты мне должен. — С чего бы? — Я только что заработал еще одно очко, — поясняет он. — Хочу отпраздновать Новый Год. Бухло, салюты, слезы о прошедшем. И ты. Илья ожидал этого меньше всего. Он с невозмутимым выражением лица склоняет голову. Приоткрывает губы — обдумывает, что же сказать. Один раз — не смерть?  Смерть. Смерть, Илья знает это, видит, как «один раз» перетекает в «каждый день». Знает по матери.  Поэтому Илья произносит: — Я не пью. Кирилл светится. Сияет, сияет ярче, чем тусклая лампочка балкона, которую отказываются чинить уже третий год.  — Кола?  Илья кивает. Почти незаметно, но Кирилл ловит этот жест. Вскидывает голую руку вверх. Его улыбка быстро гаснет, когда он видит, как Илья стягивает с себя куртку. Снег. Одно из немногих вещей, от которых Илью не воротит. Он почти не слышит хруста. Слишком много людей, слишком много их голосов и шагов. И слишком много присутствия Кирилла. Он шагает чуть впереди, куртка Ильи висит на его плечах.  Илья снял ее, почти не думая. Пальцы быстро расстегнули молнию, стянули ткань и всучили в руки Кириллу. Только когда холод ударил в спину, просачиваясь между петлями свитера, Илья понял, что сделал. Вот идиот.  Зачем? Зачем, возникает вопрос. — Я тебе должен, ты сам сказал, — Илья закатил глаза. — Бери. Кирилл морщится, его взгляд вызывающий, почти угрожающий. Мне не нужны подачки, кричат его глаза. И эта злость — лишь уязвимость. Поэтому куртку Илья обратно не берет. — Я привык, — добавил. Кирилл медлил. Секунду. Две. Потом взял, накинул на плечи. Устремил потухший взгляд прямо на Илью. Будто защелкнул замок и выбросит ключ. Но теперь черная куртка сидела на нем, как родная.  Каждый магазин, мимо которого они проходят, блестит и переливается в свете гирлянд, а Кирилл сообщает, что насчитал уже с десяток елок. Потом добавляет, что небо чистое, а значит им повезло. Илья ничего на это не отвечает.  — Твою же! — выругался Кирилл, затормозил и впился взглядом в табло часов на экране. — Опаздываем!  Потому что незачем тащиться в центр города пешком, думает Илья, когда Кирилл внезапно срывается с места, лавируя между толпами людей и заледенелой землей. — Шевели ногами! — крикнул Кирилл, махнув рукой на ходу. И Илья рванул вслед за ним. Когда Кирилл вцепился ладонями в холодный забор, а Илья наконец остановился, они услышали грохот. Грохот, заглушаемый восторженными криками и детским, тонким плачем от испуга.  — Смотри.  Илья поднял голову. По небу рассыпались десятки цветных огней, шумных и ярких, высоко, казалось, почти в космосе. Илья поежился, но уже не от холода. «Запускай еще!» хрипло крикнули снизу, и небо снова взорвалось, как в замедленной съемке, фейерверками. Со всех сторон посыпали люди, крики «С Новым Годом!» становились громче.  Еще Илья знал, что на Новый год нужно загадывать желания. Стараться их исполнить. Стараться еще и верить. Он сосредоточился на небе — на реальности — и про себя подумал, какой детской игрой, оказывается, являются желания. Ни одно не сбылось. Не сбудется и в этом году. И в следующем, если он, конечно, до него доживет.  Илья посмотрел на Кирилла. Тот, казалось, не слышал ничего и никого, только стеклянным взглядом впился в небо, пока щеки на его бледной коже краснели все сильнее. Он крепко сжимал в руках телефон, который то и дело включался от приходящих уведомлений.  Ух, да ты звезда, Кирилл.  Но Илью привлекает другое. Кирилл не отвечает ни на одно из сообщений. Лишь сильнее стискивает телефон, таким жестом моля его заткнуться. Чужое внимание вспыхивает тихим гудком и гаснет. И Кириллу плевать.  А ты, думает Илья, на самом один, гребаная суперзвезда. Небо взрывается снова. Кто-то кричит "С Новым годом!". Илья не слышит. Он смотрит на Кирилла, на его руки и на этот шумный телефон, который снова загорается. На то, как Кирилл резко убирает его в карман и кивает — словно сам себе: — Снова на год ближе, — бормочет он, все еще смотря в небо. Его голос тонет в шуме. — К чему? — К концу света? Кирилл смеялся.  Илья не мог этого понять. Он пожимает плечами и кивает в сторону переулков. Они вдвоем бредут по темной улице. Питер — это Питер, чудо Земли, где темные переулки слишком безопасны для них двоих. — Лети, снежинка-а… — Фальшиво напевает Кирилл. — Лети под облака-а… Заткнись, хочется хмыкнуть Илье. — Вопрос, — вместо этого говорит он. — Балкон — это удобно? — Хочешь попробовать? — Язвит Кирилл. — Не. Мокро, скажу я тебе. Но лучше, чем дома. Илья пожимает плечами. У него дома есть лишний диван. Может?.. Хотя, нет.  — Моя очередь, — заявляет Кирилл.  Илья фыркает: — В условия нашего спора входит обмен?  — Не, — Кирилл отмахивается. — Но это будет честно.  Илья подумал, что это его не убьет. Возможно. Может быть, не убьет. Он пожимает плечами, мол, валяй. Улыбка Кирилла становится хищной: — Тебе не понравится то, что я спрошу. Илья на это лишь поджимает губы, а Кирилл четко говорит: — Покажи руки. — Нет. Кирилл слышит это. Этот машинальный, отработанный тон. Уголок его губ дрогает — лишь на секунду, прежде чем он говорит: — Тогда расскажи. Илья сжимает кулаки. Сильнее и сильнее, лишь бы скрыть чувство страшной вины за то, что Кирилл — Кирилл увидел. Где он промахнулся? — Это причина, по которой я курю.  — Я так хочу избавиться от них, — Кирилл вздыхает, вытягивая вперед руку. Содержимое купленной бутылки чего-то цветного издает характерный плеск. Его кисть оголяется, представляя собой россыпь уродливых, заживших и нет, синяков. Илья не отводит взгляд. Кожа Кирилла бледная, бледнее снега, бледнее мраморных афинских скульптур. Синяки — словно фреска на потолке Сикстинской Капеллы. Но немного невероятнее. Кирилл продолжает: — Чтобы их никогда не было. А ты создаешь их сам. Это… это интересно.  — Интересно, — эхом отзывается Илья.  Интересно?  Это уродливо, зачем ты мне лжешь, идиот? — Дай бутылку. — Требует Илья.  ***  Холодно. Это первое, что почувствовал Илья, когда открыл глаза. Кожа покрылась мурашками. А потом нахлынул страх.  Он дома. Это нормально, что он дома, в своей кровати, в комнате.  Но ненормально то, что окно открыто нараспашку. А он никогда не распахивает окон. Это не могла быть мать, ни за что. Это не мог быть он сам. Живот скрутило. Илья вскочил и рывком подскочил к окну. Холодно, холодно, холодно.  Он не помнил.  Он пил. Это был Новый год. Он давно не пил. Это было что-то крепкое? В голове царил полный беспорядок и хаос, пока Илья пытался расставить хронологию воспоминаний. Он выругался.  Кирилл.  Он был здесь. И вчера, на балконе. Как, как Илья мог допустить такую глупую ошибку? Напиться при другом человеке? И не при ком-то, а при… Илья быстро стянул вчерашнюю футболку и подошел к зеркалу. Он не чувствовал никаких чужих прикосновений. Не помнил чьих-то рук. Это хорошо. Но только это. Он разберется с этим. Но не сегодня. Не сейчас. Илья снова рухнул в постель. Он лежал и смотрел в потолок, слушая, как за стеной мать кашляет над утренним кофе. Сейчас, должно быть, раннее утро. Воздух в комнате был свежим, пропахшим чужими сигаретами. Этот чудак еще и курил в его комнате?  А когда он вновь поднялся, обнаружил на столе старую пачку сигарет, которую в последний раз видел на подоконнике. Он схватил ее, крепко сжал в руках. На задней стороне маркером было мелко выведено: «Дыши».