Смех трамвая, грусть причала, тишина

Мы оставили всё, ничего нас не держит. И теперь мы с тобою одни. Потеряли немного, но главное — поняли: Для нас не важны все они. Буквы выведены второпях. Криво, криво и все равно бережно. Илья продолжает делать это, но уже не автоматически, а выслеживать, отсчитывать секундами и миллисекундами… — Вдох, — бормочет он. — Выдох. Вдох. Дыши. Это сложнее, чем кажется.  Илья помешивает в чашке чай, растворяя ложку меда — самочувствие, что неудивительно, ухудшилось. Первый глоток позволяет почувствовать обжигающую горечь, и горечь эта постепенно приводит Илью в себя. Окно открыто. На подоконнике уже начинают скапливаться горстки снежинок. Те, однако, быстро тают. Кухня озарилась непривычным светом и свежим, морозным воздухом. Илья повернулся к окну и тут же сощурился: в глаза ударило солнце. Он вытянул руку, поставил чашку на стол.  Все-таки, это не может быть интересно. Но это есть и всегда будет. Никуда не денется. Когда Илья вернулся к созерцанию дна чашки, в соседнее окно ударился снежок. Что за идиот?  Через минуту прилетел еще один. И чуть не попал в комнату. Илья выругался и наконец подошел к окну.  Копна светлых кудрей, бежевый свитер в полоску, брюки и домашние тапочки. Конечно, он узнал Кирилла. Кирилл сверкнул улыбкой и выставил ладонь вперед, мол, подожди.  И Илья молча смотрел, как Кирилл вытаптывает буквы на снегу. Забавно, одиннадцать утра, а народ спит. Вот оно, злосчастное первое января. Пьяный Новый год.  Пока Илья размышляет, Кирилл успевает вывести две буквы: «Ды…». Илья склоняет голову. Кирилл вниманием его не удостаивает, а лишь продолжает. «…Ши». Эй, Кирилл, ты идиот? Илья смотрит на буквы. Потом на Кирилла, который стоит в своих дурацких тапочках и улыбается. Идиот, думает он. Но почему-то уже надевает ботинки. Илья распахивает дверь, и, ожидаемо, видит там Кирилла. Его наглую фигуру и вздернутый подбородок. — Хорошее настроение? — Осведомился Илья. — Как всегда. Илья усмехается, подносит руку к тонкой и бледной шее Кирилла. Замирает. Не дотрагивается — ведь нельзя, это хуже, чем запретный плод. Намного хуже. — Пошли к ней. Я хочу увидеть ее веснушки. Кирилл дергается, отшатывается. Минуту они стоят молча — Илья внутренне содрогается от мороза, а Кирилл почти не дышит. На длинном выдохе он произносит: — Это другой конец города. — Это другой конец тебя, придурок, — упрекает Илья. — Я тебе должен. — Это типа подарок на Новый год? Илья почти неуловимо кивает. Кирилл разражается звонким смехом. Он дрожит, дрожит в своем дурацком свитере, но Илье больше нечего ему дать — он сам вышел в кофте. Кирилл разворачивается на пятках и вскидывает руку, мол, идем. Январским утром тихо даже на центральных улицах, которые они пересекают. Тишина окутывает их с головой, оставляя лишь хруст снега под тапочками Кирилла и массивными ботинками Ильи.  — Крашеный? — спрашивает Кирилл, тыча Илье в черные волосы. Илья снова кивает. Коротко, незаметно.  И они бредут дальше, в тишине и хрусте.  Детский дом выглядит не так, как представлял его себе Илья. Чем-то похоже на смесь школы и детского сада. Противно выглядит, если обобщить. Кирилл замирает. Пять тягучих минут он распахнутым стеклянным взглядом пялится на радужную вывеску. Илья цепляется взглядом за его выпирающие ключицы — почти мраморные кости, как ветви деревьев или стебли одуванчиков. Хотя какие уж одуванчики в январе… Кирилл наконец делает шаг. Еще один. И еще. Медленно, следя на ногами, словно те могут унести его подальше отсюда. И никогда не вернуть. Вместе они заходят в душное помещение. Молодая девушка выглядывает из-за стойки.  — Мы не работаем, — укоризненно напоминает она, оглядывая гостей. — Число видели?  Кирилл в ту же секунду расплывается в лукавой улыбке: — Ах, — он щурится, читая имя на ее бейдже. — Елизавет Сеевна, дело в чем: мне нужно передать подарок сестре.  — Через неделю, — кивает девушка, чье имя, судя по всему, Елизавета Алексеевна. — Сейчас. Как можно дарить новогодний подарок не в Новый год?  — Через неделю, — устало повторяет Елизавета Алексеевна. — Мальчик, я не могу пустить тебя.   Кирилл замирает, чуть приоткрыв рот, так ничего и не сказав. Илья, до этой секунды сохранявший молчание, делает шаг к Кириллу: — Хотя бы посмотреть. — Обращается он к администратору.  Кирилл кивает, потом достает телефон, через несколько минут протягивает Елизавете. Девушка долго рассматривает Кирилла. Изучает непослушные кудри, полоски вязаного свитера, коричневые брюки и пушистые тапочки. Долго смотрит на экран. Бросает короткий взгляд на Илью. И снова на Кирилла: — Ты похож на нее, — говорит, — Только посмотреть. Кирилл расплывается в натянутой улыбке.  Елизавета Алексеевна ведет их по узкому коридорчику. Илья замечает, как нижняя губа Кирилла покрывается следами от зубов — алеющими, кровавыми ранками. Он вдруг смотрит на Илью — его блеск ореховых глаз почти пугает: — Можно вопрос? — шепчет он. — Ты мне должен. — Задавай. — Снисходительно, также тихо отвечает Илья. — Как тебя зовут? — Илья. Он отвечает, почти не задумываясь. Потом в голову закидывается забавная мысль: он до сих пор не представился. И Кирилл — Кирилл был на слишком близком расстоянии с тенью человека, без имени, без возраста. И продолжал раз за разом распахивать Илье себя. Кирилл отчего-то разражается приглушенным смехом. Елизавета Алексеевна останавливается перед дверью. Кирилл замирает — который раз за эти полчаса. Девушка открывает дверь: — Ладно, — вздыхает. Ее до сих пор не привлекает эта идея. — Заходите. Кирилл кивает ей. Илья делает шаг назад. Когда тот стреляет в него вопросительным взглядом, Илья произносит: — С Новым годом. И сестре передай.  И Кирилл, искренне улыбнувшись, скрывается за дверью. Илья вместе с Елизаветой Алексеевной выходит в фойе. Администратор неспеша заваривает себе кофе, а Илья носком ботинок обводит цветочные узоры на ковре. В какой-то момент Елизавета Алексеевна садится рядом: в руках у нее две белые чашки. Она молча протягивает ароматный напиток Илье. Какао, судя по всему. Илья кивает ей в знак благодарности. — Твой друг? — интересуется девушка. Илья делает маленький глоток. Друг? Не знаю. Просто открытый ребенок. Сильный и наглый по натуре. Не боится, что о нем узнают. Лохматый, с неподвластными лепестками кудрей. Определенно заставляет впадать в ступор. Илья пожимает плечами. Администратор вздыхает: — Вам помощь не нужна, ребята? — она действительно обеспокоена. — Совсем вы раздетые. Вещей нет? Илья даже удивился столь нетактичному вопросу. И тому, что такой вопрос действительно заставил его задуматься: а почему он сам, почему Кирилл, заставляют свои тела проходить испытания в виде колючего мороза снова и снова? Илья вытянул вперед руки — развернул запястьями к себе. С ним все понятно. Как и с резко потяжелевшей пачкой сигарет в кармане.  А Кирилл?  Из-за двери доносится звонкий детский смех — легкий, легче снега за окном. Елизавета Алексеевна улыбается. — Мы очень торопились, — самое правдивое, что выдавливает из себя Илья. — Забыли. Девушка кивает. И они молчат. Запах картофельного пюре глохнет под ароматом горячего кофе и теплого какао. Под веянием детского смеха, взрослого понимания и зефира. Может, это и не плохое место, думает Илья. По крайней мере, для Кирилла. Может, безопасное. Для коричневых тапочек, покрасневших глаз и полосатых свитеров.  Час тянется долго. Елизавета как раз уносит чашки, когда Кирилл беззвучно выходит в коридор. Илья кивает в сторону выхода.  Елизавета Алексеевна провожает их до самой двери. Ее каштановые локоны подпрыгивают, когда Илья распахивает дверь и впускает в фойе сквозняк. — Спасибо вам, — произносит Кирилл. — Приходите еще, — Елизавета Алексеевна смеется.  Илья и Кирилл бредут по скользкой улице. Медленнее, чем утром, но в такой же хрустящей тишине. — Можно вопрос? — Кирилл преграждает Илье путь. Наставляет на него палец. — Валяй. — Веришь в добро? Илья понимает, о чем говорит Кирилл. О девушке с чашкой кофе, в бейджем и звонким смехом. А добра ли она? — Я верю в жалость, — бросает Илья. Кирилл кивает. Или не кивает — под объемной волной его волос не разобрать: — Дай зажигалку. Илья вздыхает. Выуживает из заднего кармана оранжево-белую зажигалку. Перебрасывает Кириллу. Следом достает сигареты. Кирилл хватает в одну руку пачку, в другую — зажигалку. В его тонкой бледной ладони вспыхивает огонек. Он тянет руку с зажигалкой к Илье — острожно и аккуратно, медленными движениями. Ладони Ильи обдает обжигающим темпом.  Кирилл смеется:  — Теперь веришь?  Темнеет рано. Одинокий огонек порхает под ладонями Ильи подобно бабочке. Илья сгибает и разгибает пальцы, потом, когда тепло становится невыносимым, убирает руки. Делает шаг вперед. Наклоняется, чтобы видеть лицо Кирилла — ореховые глаза, светлые ресницы, обкусанные губы. — Если я верю тебе, не значит, что доверяю, — бормочет он. — Это, — он указывает на себя, потом — на Кирилла. — Еще ничего не значит. Отдай сигареты. Кирилл наклонят голову. И с его губ срывается громкий смех. Он оборачивается на пятках, а потом срывается с места: — А ты сначала догони! — громко кричит он. И Илье ничего не остается, кроме как пуститься за ним.

***

Кирилл тормозит только тогда, когда оказывается возле путей. Мрамор стен вечернего метро веет прохладой. Илья останавливается рядом.  — Площадь Восстания, — шевелит губами Кирилл. Поворачивается к Илье: — Поехали? Илья махнул рукой: — Ладно.  — Ты не должен доверять мне. — Я в курсе.  — Но я не верну тебе сигареты.  Илья вопросительно приподнимет бровь. — Это зависимость, — объясняет Кирилл. — Еще одна.  — Не «еще», — поправляет Илья. — Не строй из себя паиньку.  Кирилл вздыхает. Протягивает Илье пачку. Они слышат стук колес — поезд примчался ласточкой,  шумной и до жути неуклюжей. Кириллу приходится кричать: — Скажи, что не будешь курить!  Илья качает головой. Они заходят в вагон. Кирилл садится у самой двери. Илья — рядышком, через сиденье. В вагоне с ними только девушка с худенькой дочерью.  — Я не даю обещания, — говорит Илья.  — Я могу пообещать в ответ. — Для чего? — А ты забыл? — Кирилл удивился — почти наиграно. — Я же удерживаю твой интерес. Твой личный пульт от телевизора.  Илья хмыкает. Точно. Он и забыл, что Кирилл когда-то казался ему пустым. В Кирилле определенно и точно есть дыра, но она проедена не им. Дрянной молью или ползучей опухолью. Но не им. — Ладно. Что пообещаешь? — Что потребуешь? Тот же азарт, тот же черт, что закрался в ореховые глаза Кирилла и засел, насвистывая мелодию. Илья произносит: — Хватит спать на земле. — Меня не ждут дома, — смеется Кирилл. — У меня в квартире? — Будто бы тебя ждут, — Кирилл снова наставляет на Илью палец. — И будто бы меня ждут у тебя. Илья пожимает плечами. Он почти не видит мать. У нее жизнь своя — пропащая, морщинистая.  — В общем, это завуалированное предложение погостить? — Кирилл  смеется — нагло, звонко. — Я не имею право отказать.  Он протягивает руку, в шуточном жесте «договорились».  Илья не пожимает. Он не может. Не умеет. Это опасно, это больно. Шею колит. Лопатки, спину, поясницу.  Кирилл наклоняет голову. Пару его непослушных кудрей перепрыгивают на другую сторону головы. Кирилл определенно умен. Догадлив, ведь чтоб предотвратить россыпь синяков по телу, нужно всегда быть начеку. Нужно уметь смотреть — смотреть сквозь людей, иногда — сквозь пальцы. Кирилл научился этому. А Илья понял. — Я — не они, — в голосе Кирилла легкость — правдивая. Убаюкивающая тревогу.  И Илья жмет руку. Его бьет током, пробирает изнутри, поэтому он отталкивает от себя Кирилла. Того, по видимому, это ничуть не расстраивает, потому что он говорит — под нос, почти сам себе: — Сначала поверить, потом довериться.

***

Площадь Восстания — религия беззаботных музыкантов. Их песнопения, их вера, их ноты, которые стучат по ушам, подобно колыбельной. Кирилл кладет голову на холодный кафель. Темнота кутает его в пуховое рваное одеяло, и Кирилл беззвучно смеется. Илья садится рядом, притягивая к себе колени: — Расскажи что-нибудь. — Мне нечего тебе сказать, — Кирилл улыбается. — Больше нечего. Илья отмахивается: — Не надо правды. Просто расскажи. Что угодно. Тут слишком тихо, хочет сказать он. Но не говорит. Он отдает это право Кириллу. Кириллу с его неугомонной звонкой волной из кудрей, с искусанными губами и дыркой в груди. Слова льются, как дождевые капли, стучат по Илье, по его путаным мыслям и тяжелой голове. Слова о тихих углах на шумных вечеринках, о странных друзьях с птичьими кличками, о молодом бритом налысо учителе истории. О Кирилле, в конце концов. Это все про него. Про глупые истории, которые он прятал. Про части его души.  В какой-то момент Кирилл замолкает. Потом говорит: — Надо домой. Илья хмыкает. Глухо, почти печально: — Куда? Теперь очередь Кирилла засмеяться: — Забыл. Все равно нужно домой.  У нас его нет, горько думает Илья. У нас нет и еще долго его не будет. Мы будем смеяться на кафельных плитах, пить колу Новогодними вечерами, носить длинные рукава. И никогда не будем дома. — Пойдем, — бросает он.  Пойдем. Я не знаю куда, мне нечего предложить тебе в ответ на правду. Но пойдем. Дальше — решится.