Смех трамвая, грусть причала, тишина

Эта ночь со вкусом грусти, эта зима курит минор. Неужели ты это искала всегда полупустого бокала? Возможно, кровать — не самое удобное место в мире. Зажигалка не слушается. Пальцы — ватные и холодные. Первый щелчок — черт, мимо. Второй — искра, но еще не огонь. Третий — …ну наконец-то. Илья затягивается, и по телу разливается химическое недолгое спокойствие. Он ненавидит его. Но без него — не справиться.  После первой затяжки горло сдавливает кашель — сухой, такой, от которого курить не хочется вообще, потому что саднит. Сигарета тлеет, и Илья наблюдает, как медленно поднимается полупрозрачный, бестелесный дым.  Он шевелит пальцами — убедиться, что от холода те еще способны на те или иные движения — и тушит сигарету. Хочет швырнуть вниз, во двор, но случайно роняет себе под потертые питерскими улицами кеды. — Безглазый, — глухо бранит кто-то. Илья ведет взгляд вниз — от облупленных перил до ранее спящей на полу фигуры. Кровать, судя по всему, слишком «артхаусна» для людей, у которых на голове черт знает что, похожее на кудри, а в мороз надета нелепая футболка. Одним словом, идиот. Коронованный идиотом человек показывает средний палец — палец тонкий, как только что выброшенная Ильей сигарета. Илья отворачивается и позволяет небу плеваться на него редкими холодными снежинками.  Стук сбоку сообщает, что идиот в футболке поднялся на ноги — явно с трудом, учитывая, какие скрипящие звуки он издавал.  — Уйди, — объявляет идиот. Илью даже впечатляет нескрываемая наглость. Он поворачивается, и перед ним предстает подросток. Тот то и дело заправляет выбивающиеся светлые кудри за уши, и при каждом движении его нескрытые тканью ключицы остро выпирают. Подросток сверлит дыры в Илье темными глазами, и, кажется, собирается выжечь его с планеты. — Уйди, — повторяет подросток. Наглый тип, думает Илья. Очевидно, уходить он не намерен, поэтому снова опирается на ледяные перила и тут же ежится — холодно до жути. — Ты в курсе, что люди считают тебя торчком? — вдруг говорит подросток совершенно обыденным тоном, лишь изредка подрагивающим от ледяного ветра. Илья косится на него с самым снисходительным выражением лица из всего своего арсенала. Потом отводит глаза и ровно тянет: — Тебе то откуда знать? — Я? Я не знаю, — подросток отмахивается. — Я уверен. Тебя считают торчком. Илья качает головой и снова принимается за созерцание неба. Подросток, которого Илья лишь по ошибке прозывает подростком — а надо оставить идиотом — усмехается. «Эй, Илья, — однажды обратился к Илье Максим — одноклассник. — У нас в школе есть чувиха на втором этаже, она разбирается с зависимостями». Илья не понял его и спросил: «И что?». Максим тогда жалостливо посмотрел на него и пожал плечами. Черт. Впрочем, это мало его волнует. Илья достает сигарету. Закуривает еще раз. Второй шанс, дарование новой жизни своему шаткому спокойствию. Не успевает он затянуться, как подросток-идиот подпрыгивает к нему и выдирает сигарету чуть ли не изо рта. Поразительная наглость, думает Илья, но лишь скучающе, с нотой презрения, смотрит на подростка. Тот затягивается, потом медленно выдыхает, сложив синеватые от холода губы в трубочку. Сигарета в его тонких руках — больше украшение, чем средство долгого самоубийства. Подросток устремляет на него взгляд из полуприкрытых век.  — Что? — устало спрашивает Илья.  Подросток молчит. Илья вздыхает — идиот идиотом — и отворачивается.  — Три секунды, — вдруг слышит он. — Что «три секунды»? — Время, которое ты смотрел на меня.  — Я не удерживаю интерес дольше трех секунд. А ты — идиот, так что не достоин и одной. — На мне удержишь. Говорят, я интересный. — Меньше веры в людей, — парирует Илья.  — Спорим? Ого. Похвально. Какая святая самоотверженность, думает Илья. Но он не пушистая кошка, которую можно привлечь угощением и приласкать. Пусть обломаются. — Спорим.  Подросток самодовольно улыбается. Илья разворачивается к нему всем телом и облокачивается на стену. Со стены градом осыпается штукатурка, но он плюет на это, направляя внимание на нового собеседника. — Ну? — он выгибает бровь. — Давай, заинтересуй меня. Подросток в явной задумчивости— меж его бровей пролегли морщинки. — Десять дней после рождения я провел в детском доме. Илья склоняет голову. — И что? — Окей. Я упал с крыши гаража, но ничего не сломал. Илья молчит. Подросток поджимает губы. — М-м… Моя сестра в детском доме? — Ты у меня спрашиваешь? — Не, — отмахивается подросток. — Просто не верю. Ладно, продолжим. Меня зовут Кирилл. — Одно очко. — Вау, — Кирилл усмехается. — Больше всего тебя интересует… имя? — Это важно, — Илья говорит это, как самую очевидную на планете вещь. Кирилл пожимает плечами. Потом тушит сигарету, бросает окурок вниз, под ноги Илье. Его футболка треплется на ветру, как олимпийский огонь.  — Эй, — зовет Кирилл. — Я выигрываю. — Этого недостаточно, — Илья качает головой. — Ты скучный. — Проверим? В тусклом свете балкона глаза Кирилла опасно сверкают. Илья чуть наклоняется, вглядываясь в темные, скрытые черными ресницами, глаза.  «Ты пожалеешь», читает там. Кирилл салютует ему и скрывается за дверью, напоследок громко и противно ею скрипнув. Илья поднимает голову — ветер треплет волосы — теперь пряди щекочат кожу шеи. Три секунды, — думает он, — Я смотрел дольше.

***

В моменты, когда воняет алкоголем, хочется отрезать себе нос. Илья проходит мимо кухни, в которой горит тусклый свет, и заворачивает в свою комнату.  Мир сужается, мир мал, недосягаем. Плакат со «Скинс» выглядывает на него из-за книжного стеллажа.  Кровать не заправлена. Она никогда не заправлена. Постель смята, разбросана, наволочка дальше, чем созвездие Лиры. Илья падает, ныряет в это нелепое логово, на ходу стягивая с себя футболку. В моменты, когда воняет алкоголем, хочется вырезать себя.  Хотя бы до утра. *** — Ник, он странный, — глухо стонет в трубку Илья. — Я ненавижу проигрывать. — Ты согласился на спор, — хихикает в ответ Ника. — Не в твоем стиле. Теперь разгребай все это. Илья качает головой. Ника — прелесть, а не интернет-подруга, продолжает смеяться — громко и звонко, весело и забавно.  — Не смешно, — тянет Илья. — Я не хочу идти. — Так не выходи? Детка, ты можешь просто не мучиться? Может ли? Вряд ли. Кирилл — он был очевиден, словно красота Афродиты, был засекречен, как слабое место Ахиллеса. Он пытается. Ради своей глупой сраной выгоды — ради самого себя, он пытается задеть Илью. Задеть за живое, вызвать в нем гребаный интерес. Получится ли у него? Нет, говорит себе Илья. Нет, потому что этого недостаточно. И он не знает, чего хватит. И Илья будет требовать больше, раз уж Кирилл решил расхабарить свою душу, как врата бесплатной больницы.  — Я пойду, — говорит Илья Нике. Та издает странный, глухой звук. — Тебе интересно, — она утверждает. Илья не отвечает. — Ладно. До завтра, — улыбается Ника в трубку. — Мне пора на ногти! Илья не берет с собой телефон, когда тихо закрывает дверь квартиры. Снег на перилах мягок, подобно шерсти соседской кошки, сигаретный дым ароматен — мерзкая смесь табака и вишни.  Илья пялится вниз. Шумные и бессмысленные, соседские подростки бухают. Словно тем плевать, словно шутки про «мои вены — мечта наркомана» не станут реальностью, словно плеваться алкогольной желчью в нежный снег — круто. Илья вздыхает — нет, ничего из этого. Просто эти ребята шагнут в зал посмертного суда чуть раньше, на двадцаток лет, чем их ровесники. Илья докуривает, его взгляд цепляет озлобленный на него окурок. Последняя струя серого дыма взымается и пеплом осыпается Илье под ноги. Когда-то мать, завивая свои темные локоны, курила такие же сигареты. Ее яркие, в красной помаде губы, насвистывали знакомый мотив, а фен заглушал назойливый голос чайника. С ней — зимней и миниатюрной — контрастом потягивал яблочный сок отец. Рослый, рыжеватый, будто медный. Отец подпевал матери. Их чертово «Наберу-у»… Илья касается шеи. Держит ладонь, словно поражается этой  обнаруженной части тела. Потом медленно убирает в карман. Ничего нет. Не должно быть, очевидно. И все равно туманит.  Кирилл появляется ни эпично, ни громко, ни весело. Его тень молчаливо скользит вдоль балконной стены, роняя несколько свисающих кусков штукатурки, потом замирает. Затравленный взгляд его то и дело блестит опасностью, словно Кирилл — черт, а не человек. Илья ведет по нему взглядом, но не находит ничего стоящего. — Заскучал? — язвит Кирилл.  — Я переставал? — Окей. Что, кроме имени? — хмурится, глаза бегают — но резко, как у кошки. Похвально. Давай, удиви. — Любимый цвет? Кирилл смеется — негромко и почти по-доброму: — Плюс зеленый — мой любимый цве-ет, — фальшиво тянет он строчку из песни. Потом сообщает: — Белый. — Чистота или порошок? — Жизнь? — Глупо. — Посмотри вокруг, — Кирилл машет рукой, воздух свистит. — Все белое. — Значит твой цвет зависит от времени года? — Илья, следуя совету, повернулся. — Нет. Все всегда белое. — Объясни. Неохотно. Слова даются ему с трудом. Будто выдирать сорняки из земли. — Ага! — С губ Кирилла не пропадает улыбка. — Это еще одно очко в мою пользу.  — Может быть, это второе очко в твою пользу. Будет. Кирилл пожимает плечами. Его плечи чуть горбятся, пальцы подрагивают, словно он — застывшее изваяние в саду Горгоны.  — Ты — белый, — Кирилл тычет в Илью тонким пальцем. Потом фокус смещается на пьющих подростков: — Они — тоже. Были когда-то. Все мы. И я ценю белое, если то осталось. — Веришь в святость? — Илья перекрещивает руки на груди.  — Надеюсь. Ну что, Шерлок, еще вопросы? — Синяк на руке?  Лицо Кирилла кривится, ямочки меркнут лишь на короткую секунду — и он снова сияет улыбкой: — Возможно, одного очка на сегодня мне достаточно. И Илья молчит. Он не трясет Кирилла, не молит рассказать. Шею противно колит, поэтому он молчит. Это легче понять — легче принять, но не забить. Запомнить. Илья вспомнит этот синяк. Впечатает в сетчатку глаза, но сожмет губы так сильно, чтобы проглотить слова. Ему все равно. Но шею колит.  Илья поджигает сигарету. Но будет ли ему больно, как самой Персефоне, вкушающей гранатовое зерно, когда затянется?  И он отдает сигарету Кириллу. Втискивает в искусанные пальцы. Не смотрит — не будет, потому что можно теперь увидеть там, кроме узора синих, фиолетовых, слишком искусных синяков? — Заткнись, — бросает Илья. Кирилл повинуется. Смеется и повинуется. Смеется, повинуется и курит, курит, курит. Кирилл вновь не прощается — хлопает скрипучей дверью, окурок бросает под ноги. Илья смотрит на свои пальцы — те вновь не гнутся от холода, любое движение требует колкой дрожи в руках. Потом на перила — на тех остался кривой, извилистый след его одежды. Внизу все так же шумят подростки. Илья не курит. Снег падает.  Он бесшумно заходит в квартиру. У порога черный пакет — когда Илья случайно задевает его, тот звенит толстым стеклом.  Илья ложится. Не раздевается. Ложится и смотрит — на плакат со «Скинс», на белый, ровный потолок. Он медленно закрывает и открывает глаза, так ему кажется. А он просто моргает. Синяк на руке Кирилла. Илья не знает, почему это важно. Но это важно. Как и покалывание в шее, вечное, никогда не заканчивающееся.  Телефон разряжен — черным прямоугольником, дырой валяется на белом одеяле. За окном гаснет поганая ночь. Тоже белая.