Двенадцатый цикл

1

      У той пещеры было имя. Переводя на язык простой к пониманию, оно значило: «Защищённый остров», и это имя ему подходило. Те, кто, как и братья с Двенадцатым, решили узнать мир поближе, нашли себе в ней убежище: там была пища и место для сна.       Никто, кроме Лу (как полагал Двенадцатый), не знал, какова была структура пещеры, но тем, кто в ней жил, это знать было не нужно; всякий в ней находился там, где хотел.       В пещере было много тоннелей и комнат, и в каждой комнате было по одному гостю, одной постели и одному прикроватному столику. В одной такой комнате на постели сидел Двенадцатый и много думал при свете свечи.       Склонив свою голову, он думал о том, совершил ли зло против себя; также он думал и о том, совершил ли зло против своих братьев.       Здравомыслие ему так подсказывало: «Какова была истинная ценность маски? Понять тебе сейчас это невозможно, но даже так — подумай над этим».       И хоть Двенадцатый мог отринуть мысль об этом, поддавшись вместо этого разным увеселениям, как это уже сделали его братья, находящиеся каждый в своей комнате, но у него не было желания так поступать.       Его желание было иным: получить ответ на вопрос ему хотелось, совершил ли он зло.       Едва ли не отчаяние его охватило, и он, взяв свечу со стола, встал со своей постели и ушёл в поисках того, кто мог бы ответить на его вопрос.       Идя по тёмным тоннелям пещеры, он только слышал различные звуки, вроде топота и смеха, и не видел ничего, что было дальше света свечи. Те тоннели были узкими, извилистыми и неровными, отчего Двенадцатый спотыкался и едва ли не падал.       И когда прошло время, пещера, обязавшая себя представить Двенадцатому того, кто ему нужен, открыла перед ним вид на дверь, за которой был слышен иной шум. Пройдя в комнату за дверью, он увидел Лу, что сидела на своей постели и, пока держала в одной руке виноградную гроздь, другой рукой помогала себе его есть.       Увидев это, Двенадцатый подсел рядом и, ухватив с её позволения одну виноградину, так к ней обратился:       — Расскажи мне больше о том, кто живёт в этом месте и о том, что у живущих здесь ценится выше всего.       Лу весьма удивилась вопросу, заданному Двенадцатым, однако быстро удивление сменилось на радость, с которой она ему ответила:       — Здесь живут, разумеется, те, кто превозносят свободную волю выше всего.       — Каково тогда назначение этого места? — спросил теперь Двенадцатый. — Не давать ли пищу и кров всякому нуждающемуся?       Задав вопрос, Двенадцатый возложил на ответ Лу большую надежду. Однако большое разочарование пришло к нему, когда Лу вновь начала говорить:       — Я не имею понятия, каково назначение этого места. Нет структуры у нашего мира, и нет у меня власти ответить тебе на вопрос, совершил ли ты зло. Реши и утверди сам, ибо у тебя есть над этим власть.       Слова Лу потрясли Двенадцатого. То, о чём она говорила, было ему незнакомо.       Пытаясь понять значение слов, Двенадцатый думал; пока думал, он внимательно рассматривал в руках виноградину, вертя её в разные стороны.       Рассудительность так к нему обратилась: «Эта женщина использует сладкие слова, но утверждает, однако, не делом. Видно в ней то, что основание мира её весьма плоско. Разве плоский мир тебе нужен?»       И тогда он, выслушав голос рассудительности, раздавил в руках виноградину.

2

      Имея имя, Лу, однако, была не вполне человеком. Не было в ней того, что было в Императоре, и это расстраивало Двенадцатого. И хоть в ней были задатки вождя, пользовалась она ими вовсе не так, как подобает вождю.       К ней у Двенадцатого было много вопросов, и не только к ней, но и к тому, что являлось её существом.       Эти вопросы он бы с радостью задал, но перед ним встал вопрос: какова была бы цена ответов?       Чтобы разбрасываться словами, не нужно иметь много ума; чтобы, однако, придать словам этим хороший вес, нужно уметь молчать. —       Словами Императора говорил мальчик, и был этим доволен.       Но пришла к нему усталость после собственных мыслей, и Двенадцатый, находясь теперь вне пещеры, поглядел, возможно, впервые за долгое время, на свои перчатки и увидел на них кровь.       Ему вспомнилось, что он не стирал свои перчатки с того момента, как испачкал их крови грызунов. Подумал он тогда, что нужно отмыть их и очистить от грязи.       Ему также вспомнилось, что в лесных глубинах недалеко от этой пещеры имелось большое озеро.       И так он пошёл на озеро отмывать перчатки от грязи. А пошёл потому, что, как утвердили все, он был свободен и не нуждался более в разрешении совершать желаемое; никто не мог теперь приказать ему делать обратное. Однако эти слова теперь вызывали в сердце Двенадцатого лишь недоверие.       Когда пришёл он к озеру, близкому к пещере, то снял с себя перчатки и присел на колени, поближе к воде. Но не успел он окунуть их в воду, как услышал недалеко от себя голос детей, спорящих о чём-то между собой.       Он встал тогда, и направился туда, где слышал их голос, и за большим булыжником, стоящим у берега, обнаружил двух своих братьев, стоящих между деревьями и буграми возле воды.       Из той воды торчало нечто. Двенадцатый, не решив вполне, что ему делать, стал наблюдать за братьями.       Один из них говорил другому:       — Вот, погляди: здесь крючковатая ветка. Возьмись за неё руками, и помоги мне вытащить её на берег.       На разумный вопрос же второго: «Зачем?», он ответил:       — Чтобы увидеть, конечно, насколько велика эта ветка.       И так они взялись за ветку руками и стали тянуть.       Так они, возможно, и добились бы своего, но Двенадцатый, выбежав из-за булыжника, вмешался в их дело и так им сказал:       — Отступите, ибо то, что вы приняли за ветку, есть не что иное, как подводное чудище.       — Откуда тебе знать? — сказал один из них в ответ. — Это похоже на обычную ветку. К чему же тогда нам полагать, что это подводное чудище?       Тогда Двенадцатый ответил:       — Хоть я и не знаю этого озера, но я знаю, как выглядит чудище. Это оно, а доказательством служит его громадный усик, что вы приняли за ветку.       Разумный довод высказал Двенадцатый, но к голосу разума дети те были глухи; стали они дальше тянуть ветку, а один из них напоследок сказал:       — Мы не верим тебе. Ты не можешь теперь нам приказывать. Уйди теперь и не мешай нам.       В ужас пришёл тогда Двенадцатый и отошёл от них. За неизбежным он наблюдал и чувствовал бессилие.       И вот, когда отошёл он весьма далеко, то братья, со рвением тянущие ветку, увидели вдруг, как вода задрожала; крючковатая ветка преобразовалась во мгновение в странную фигуру, которая быстро вылезла из воды и встала перед ними: то было подводное чудище; оно вдруг схватило их своими громадными руками и утащило под воду.       Остолбенел тут Двенадцатый и схватился за лицо: ему было непонятно, что он сделал не так. Не знал и не мог он знать, что его братьев погубило их скудоумие. Спрятавшись руками от мира, он горько заплакал.

3

      Некоторое чувство пробудилось в Двенадцатом и так говорило: «Теперь ты видишь всё ясно; так не видел ты прежде. Воспользуйся этой ясностью ума и сделай так, как теперь необходимо».       Священные эти слова запомнились Двенадцатому, и стало ему интересно, что за чувство их высказало. Но не получил он ответ и вынужден был остаться в неведении, с лицом, покрасневшим от слёз.       Когда прошло время, и когда вытер свои слёзы Двенадцатый, пришло к нему осознание необходимости, и он, с новым теперь намерением, устремился к Лу.       — Смерть тебя окружает, — сказал он, стоя уже перед ней. — В твоём окружении гибнет тело и разум. Те сладкие слова, которыми ты зачаровала нас, не имеют никакого веса вовсе. И те, кто собрались в твоей обители, живут лишь в глупой иллюзии.       Сказав это, Двенадцатый рассчитывал увидеть в лице Лу то, что могло бы ему рассказать о её чувствах; но лицо её не изменилось, и она, со спокойствием на душе, так ему ответила:       — Слова твои весьма верны. Однако нет в том, что здесь совершается, зла.       «Как! Нет?!» — хотел вопросить с возмущением Двенадцатый, но удержался, и Лу так продолжила:       — Такова неизбежность. Все приходят сюда за признанием и счастьем, и так здесь живут. Живи здесь и ты, и будет тебе тогда признание и счастье.       — О, к чему мне твоё признание, если ты признаёшь всех без разбору? — сказал в ответ Двенадцатый, а затем продолжил: — Думалось мне прежде, что из всего того, что я знаю, состоит мир. Но всё то знание, что я имел, было лишь крупицей от того знания, что имел мой господин.       Когда сказал это Двенадцатый, сердце его забилось быстрее, и он, с презрением оглядев Лу, бросился вон.       Выйдя на свет, он пал на колени перед входом в пещеру; попытка найти осколки своей маски скрывалась за этим. Он собирал по кусочкам то, что считал прежде своей маской: из земли то, что к ней прилипло, он доставал.       Чтобы было удобнее, он отложил запачканные перчатки в сумку, и голыми руками стал ковырять землю. Он испытывал тяжесть, но тяжелее ему было осознавать, что ту вещь, что служила ему лицом, уже не вернуть.       В тот миг он почувствовал, как движутся ветры над его головой. Тогда он поднялся и почувствовал, возможно, впервые, как раскачиваются его волосы на ветру.       Солнце наблюдало за его потугами и ярко сияло. Двенадцатый взглянул на него и поднял к нему свои руки.       «Вся эта глупость и слабость была на поверхности», — говорил голос Императора внутри мальчика.       Не прознал об этом раньше Двенадцатый, но прознал об этом сейчас.       Тогда он встал, полный храбрости в сердце и с полными осколков руками, и отправился в свой путь.       Эта храбрость в нём говорила: «Шагни теперь в неизвестность и прими то, что подарила тебе идея. И пусть исход может быть жесток, но будет он достойным тебя».       Двенадцатый шёл, и пока он шёл, мир смотрел на него и указывал путь.