Двенадцатый цикл

1

      Не должны учиться рабы подчиняться. Не должны, ибо должно уже быть это у них в крови.       Жаждой к власти не должны они обладать даже над собственным телом. Пусть господин указывает им, что нужно чувствовать, чего желать и о чём думать.       Их счастьем должно быть счастье их господина. Ибо без радости властвовать над более слабыми не может обойтись господин.       Кротости и смирению должны учиться рабы, так как именно кротость и смирение есть путь к достижению этого счастья: заключить себя в свободные оковы, отдав ключ от них господину, чтобы было ему легче управлять.       Слишком мало есть тех, кто это понимает: все норовят выкарабкаться из ямы заточения для того, чтобы жить в пресловутой свободе.       Все властители ещё в начале своего пути осознают, как мало стоят их собственные желания. Однако бунтовщики слепы; они не видят, что государь властвует не ради себя, не ради них, но ради устоявшегося порядка.       Некоторые неспокойные бегали и до сих пор бегают от одного места к другому, твердя: «Хаос несёт за собой порядок! Наш хаос принесёт наш порядок!» Но глупы они, раз не понимают, что хаос всегда нёс за собой лишь хаос... —       Так говорил в своём сердце мальчик, сидящий на скамье у ворот в одну важную комнату.       Много было тех, кто входил в неё. Много было и тех, кто выходил; все, проходя мимо, окидывали мальчика взглядом. Касались они его своими грубыми и неаккуратными взглядами.       Но осматривали они не мальчика, а только одёжку его: мешковатый халат с такими же мешковатыми штанами, плащ со спущенным капюшоном и позолоченную маску. Все они мимо смотрели; не могли увидеть сути они.       Мальчик наблюдал за ними в ответ, с надеждой ожидая своей очереди войти в ворота или, по крайней мере, дождаться человека за этими воротами.       Так прошёл час; так же прошёл и второй; и только на третьем часу ворота в важную комнату отворились в заключительный раз. Изнывающий скрип издали ворота — такой, какой не издают, когда отворяют их остальные.       Тогда на пороге возник шатающийся и дрожащий господин. Зыркнув по сторонам пустыми глазницами, сокрытыми под рогатой маской, он махнул мальчику рукой, на что тот сразу вскочил и, не думая ни секунды, скрылся вместе с ним за воротами.       Потянув на себя витиеватые ручки широких дверей, Император чуть не упал, чему успел воспрепятствовать мальчик, подставив своё плечо.       — Прошло то время, — с хрипом сказал Император, кое-как ухватившись за подставленное плечо, — когда я мог стоять без костылей. Вестница смерти вновь скоро придёт по меня; и горе мне, если я не встречу её так, как велит мне моё существо.       Осмыслив слова своего господина, мальчик первым делом сказал:       — Что это значит для меня?       — А то значит, что исполнитель понадобится мне. В двенадцатый раз понадобится, если брать отсчёт с самого первого исполнителя. Много поколений не дожило до своего счастливого дня. Зато дожил ты. — Сказав это, он ненадолго замолк. Лёгкая дрожь пробрала его, и он продолжил: — Теперь имя твоё — Двенадцатый.       «Что же это значит для меня?» — хотел уж было вновь спросить мальчик, хотя и так знал ответ.       Учили его с ранних лет, что, пережив однажды самого себя, он дотянется рукой до того времени, когда станет обязан вернуть человеку его первоначальный облик; говорили ему, что́ надо будет сделать и ка́к надо будет всё сделать, чтобы не ошибиться.       — Хорошо, — склонив голову, ответил Двенадцатый.       Когда он сказал это, Император освободил свою бледную руку от перчатки и коснулся окоченелыми пальцами плеча мальчика, слегка того приобняв. Двенадцатый не содрогнулся, но свесил руки, покорно дав Императору это сделать.       Ледяной след оставил он прямо на коже, минуя всякую одежду. Шрам остался после касания где-то в чертогах сознания — такой, что Двенадцатый ненадолго забыл даже о собственном теле.       И думать не надо было: то было не проявление любви, а потому мальчик решил не отвечать. О своих мыслях рассказывать тогда только можно было, когда об этом его так или иначе просили.       Но почему слёзы горошинами скатывались по его щекам без предупреждения? Не от ощущения ли приближения вестницы смерти? Быть может, то было из-за чувства надежды перед лицом неизвестности, ведь ничто так не обнадёживает, как закрытая дверь.

2

      Нестерпимая жажда вновь охватила Двенадцатого, даже несмотря на окружающую его прохладу. Мучением было чувствовать иссушение от отсутствия влаги, хотя последний глоток воды был сделан им едва ли десять минут тому назад.       Но только терпеть мог мальчик; игнорировать жажду он только мог. Лишь окончив свой пост можно было рассчитывать на стакан воды. А пока об этом ему следовало забыть.       С записной книжкой в руках он стоял и вглядывался в лица уже повешенных и тех, кому только предстояло подняться на эшафот. Ходил он от одного к другому и делал пометки, когда за спиной его весело галдела толпа.       Ненависть к таким, как эти повешенные должен был испытывать Двенадцатый, но вместо этого он не мог ощутить даже неприязни; сложно было ему ощутить хоть что-то.       «Если не можешь искренне ненавидеть, то научись же искренне любить!» — так учил Император; но как поступать тому, кто не может испытать ни того, ни другого?       Мальчик напряг щёки, заглянув в глаза висельника, отказавшегося от мешка. Затем он осмотрел и тех, кто пока ещё был жив: их связанные руки дрожали, однако источник дрожи определить мальчику было трудно; их ноги чуть сами не приводили приговор в исполнение, едва не лишая этой возможности палача.       С каждым днём всё ближе рука его становилась к рычагу смерти. Но не совсем оттого, что настоящее желание имел мальчик; он должен лишь быть готов и к тому, что в один день ему могут сказать: «Имя теперь твоё — Палач! Руби же чужие головы! Ломай же чужие хребты!»       А пока не настало то время, надо было ему готовиться.       Те, кто отказывались от мешка, воистину дарили Двенадцатому возможность угадывать и переносить на бумагу последние чувства смертников.       Не ценили они жизнь, раз так расточительно ухмылялись толпе; раз с такой дерзостью стояли на краю пропасти собственной жизни.       Они пытались вести себя смело, но выдавало их всех одно: все они жмурили глаза.

3

      Смущение на этот раз заговорило в нём. «Ты всё сделал правильно и нигде не ошибся. Только вот у последнего всё равно были отверсты глаза», — протрубило оно.       Но кому бы он поверил: своему чистому разуму или своим мутным эмоциям?       Выбирать и не хотелось вовсе, отчего равнодушно забыл Двенадцатый слова Смущения, потому что он не мог довериться ни разуму, ни эмоциям; поэтому он и ушёл с площади.       Смеялись и плевались обыватели на мимо них проходящего Двенадцатого: кто-то явно завидовал, а кто-то жалел. Да только толку с этой их зависти и этой их жалости, если на словах и мыслях они заканчиваются?       Неспособные к действию, они не могли последовать за ним: туда, в глубину.       В момент коридоры опустели: исчезли лишние лица, чем оповестили мальчика о присутствии единственного здесь человека.       Спрятаться человек хотел, на что раньше не стал бы перечить ему Двенадцатый, но с того дня он дал клятву надсматривать за ним. И даже желания противиться этой клятве у Двенадцатого не возникало.       Так было нужно: открывать незнакомые двери, выискивая за ними Императора; но вместо него он находил только тощих нелюдей.       Так было нужно: вглядываться и вслушиваться в знакомые стены, пытаясь увидеть и услышать за ними биение сердца Императора; но вместо этого он видел и слышал только незыблемость стен.       Потянув на себя очередную дверь, он встретил сопротивление: она была заперта. Тогда Двенадцатый достал из кармана единственный ключ, что был при нём, и отворил дверь.       Лицом вниз, в глубине комнаты недвижимо лежал Император. Всем своим видом он показывал, что больше не жилец. Вестница смерти пришла по него, о чём он сам не так давно говорил.       Но город не застыл; всё так же он и его органы продолжали работать не покладая рук; все рабы продолжали делать своё дело.       Только Двенадцатый видел перед собой величайшее откровение, в котором была запечатлена даже своего рода красота; это было безумие, заставляющее его краснеть.       Однако отвлекаться мальчику было нельзя, а потому он, с трудом подняв тело Императора за плечи, посадил его на бесхозно стоящий неподалёку стул. Тяжело вздохнув, он продолжил.       Оттянув едва не слипшуюся с лицом за столь продолжительное время ношения маску, он нашёл за ней густую, едва не чёрную массу, исходящую из помутневших глаз и распахнутого рта: эта чернь была липкой и холодной.       Запачкав перчатки, мальчик их снял и отложил вместе с рогатой маской в сторону, а затем принялся пальцами собирать эту болотную чернь как с лица, так и изо рта Императора.       Двенадцатый смог наскрести только небольшую горсть, хотя ему говорили, что её должно быть много больше. Но он всё сделал в установленном порядке; в этом не было его вины.       Некоторое время он провёл, рассматривая будто бы уставшее лицо Императора, а когда закончил, то быстро сорвал с окна штору, которую тут же накинул на безжизненное тело, чтобы спрятать его от чужих глаз.       Пришло время человеку сбросить свою шкуру; в который раз омолодить себя; вновь не умереть. И Двенадцатый станет ключевым элементом в этом превращении.       Волнение так говорило в мальчике: «Иди теперь, не смыкая глаз, но сомкнув намертво ладони, и зарой это чудо, тебе данное, в сырую землю. Ибо всё, что было рождено в земле, в неё же должно и вернуться».       И так он спустился по винтовой лестнице, чтобы увидеть сырую землю.

4

      Погреб, сырой и холодный, вместивший в себя всё самое нужное, давно уже стал склепом праведных идей; не только идей, переиначивающих вопросы жизни и смерти, добра и зла, но и других, о которых мальчику было знать не положено.       Самые смелые надежды были возложены на человека — на того человека, чьи остатки сейчас нёс в руках обычный мальчик.       На особенные свершения способен только особенный — кто-то, кто сможет превзойти свою природу.       Ибо он — созидающий! Тот, кто наполняет мир смыслом, пишет новые законы, переписывает старые заповеди и создаёт цель самого существования. На то он и человек.       «На самом деле Император не умер», — говорили про себя старики и дети, и не ошибались. Уже никто не пустит человека на тот свет, потому что слишком много он думал о других.       Человек теперь обязан вернуться, чтобы вновь отдать миру всего себя. И в этом проявляется его самоотверженность и покорность.       Он сам сказал «да», но разве слово мертвеца чего-то стоит? Мертвецы же даже не умеют говорить! Он уже в беспамятстве; и лишь его душа, содержащаяся в этой болотной черни, продолжает жить.       И воистину, может ли быть такое! Чтобы душа человека жила в этом ничтожном комке грязи? Но если это действительно так, то в нём, должно быть, есть что-то красивое... —       Так снова говорил в своём сердце Двенадцатый, спустившись, наконец, в погреб.       Здесь, во тьме, шипели и пищали мелкие грызуны, толкаясь в своих клетках, подвешенных к потолку. Никто их здесь не кормил, да и зачем их кормить, если они не едят?       Двенадцатый уже выбрал одну животинку, но трогать её не отважился: всё следует делать в строгом порядке.       Сейчас мальчик, не смея отложить куда-нибудь комок, стоял прямо перед подготовленным для захоронения участком земли. Пол вокруг был неустойчивым, а потому мальчик опустился на колени и аккуратно подполз к липкой от влаги земле, а затем сложил на неё свои руки.       Грызуны сразу замолкли: они, точно как и Двенадцатый, стали безмолвно наблюдать за тем, как прежде безжизненная болотная чернь стала просачиваться сквозь пальцы мальчика, погрузившись, в конечном итоге, в землю.       Разрыхлив сперва эту землю руками, мальчик встал, чтобы отряхнуться; не торопясь, но и не слишком задерживаясь.       Наконец он снял с цепи одну из клеток, из которой за ним наблюдали несколько животинок. Среди них он выбрал пёструю белку, схватил ту за хвост и немного погодя уложил на дряблый стол.       Рука чувствовала дрожь твари, но стоило Двенадцатому ударить её по голове взятым из лежащего на полу ящика молоточком, как та успокоилась. Череп разбился, словно яичная скорлупа, а маленькое рыжее тельце во мгновение потеряло свой цвет.       Багровая кровь запачкала собой пальцы Двенадцатого, но не успела она дойти до ладони, как выцвела, а затем и вовсе почернела.       Не мешкая ни секунды, мальчик поднёс трупик к месту захоронения и окропил его чёрной кровью грызуна.       Смысл ритуала мальчику не совсем был понятен, но он, как его заверили, работал, а это было самое главное. Задумываться об этом было бы глупо, ведь знание не всегда приносит пользу; приносит пользу лишь результат. —       Так тоже учил его Император, за что мальчик был искренне благодарен. За каждое хорошее слово, сказанное Императором, Двенадцатый обязан жизнью.       Перед своим уходом Двенадцатый оставил возле места захоронения лишь белый, но запятнанный его руками болотной чернью, землёй и чёрной кровью балахон. На этом его работа была закончена; он, не думая, устремился к лестнице наверх.       Но перед самым своим уходом его глаз приметил то, о чём обычно не принято говорить и даже думать — груду позолоченных масок, томительно ожидающих хоть кого-то в своём забытом уголке. Разбитые, изорванные и растоптанные. Каждая маска, каждый осколок — словно крест на судьбах тех, кто ими обладал; крест на всех его предшественниках.       Вот что бывает с теми, кто ставит свои желания выше чужих, а уж тем более — выше общих. И Двенадцатый уяснил это почти сразу.       Однажды, когда он увидел то, что видеть был не должен, его поставили перед выбором: отречься от собственной воли или умереть. Конечно, Император вряд ли бы допустил смерть мальчика просто так, без веского повода, но мальчик ценил жизнь, а потому сейчас стоял здесь.       Он оказался единственным, кто остался верен своему выбору. Все остальные, даже те одиннадцать мальчиков, живших когда-то давно, предательски переходили на сторону бунтовщиков.       Они не ценили жизнь, раз ставили её ниже того, за что боролись. А боролись они за свою нечестивую правду. Всё это глупости, и Двенадцатый не мог и в мыслях представить, почему они все выбрали смерть.       Но тут кто-то постучал его по плечу и так заговорил детским голосом:       — Я наконец вижу тебя, чем тебе же и обязан. Ты всё сделал хорошо.       Двенадцатый обернулся: перед ним стоял другой мальчик в оставленном у места захоронения балахоне; в точности такой же, как и он сам; единственным отличием в нём было то, что мальчик выглядел несколько младше него.       — Так было нужно, — коротко ответил Двенадцатый.       — Я знаю, — заглянув за спину Двенадцатого, сказал другой мальчик. — О чём же ты здесь задумался, в гнетущем уголке погреба, среди разбитых масок?       Двенадцатый сходу ответил вопросом на вопрос:       — О Император! Можете ли вы рассказать мне, почему все мои предшественники так просто предались лжи и почему их постигла такая участь?       — Все они, — вздохнув, начал Император, — до определённого возраста жили с чужими предубеждениями о том, что такое добро и что такое зло. Они изучали этот мир, проявляли любознательность, и каждый из них находил свою правду, за которую готов был встать горой. Они видели весь свой смысл жизни в борьбе за собственную правду: они боролись за право обладать волей. Это был их собственный выбор.       Вдруг Император замолчал и, как и Двенадцатый, стал рассматривать маски одну за другой. Наступила тишина.       Обычно Двенадцатый не начинал разговор, но сейчас всё, что он хотел, было задать вопрос и услышать на него ответ.       — В самом ли деле наказание за их выбор было заслуженным и была ли нужда в таком наказании?       — Каждый получает то, что заслуживает. А что всякий заслуживает, решает лишь он сам и его собственные желания. Они заслужили презрения, и этим презрением я их и одарил, — сказал Император, опустившись на колени и склонив голову перед масками. — Ибо нет чувства хуже, чем даже на смертном одре не быть в состоянии увидеть плодов своей борьбы. Воистину, я мог бы сказать им: «Глупы вы, раз не видите правды!» И я так им и говорил, но не пытался убедить их в этом, дабы непоколебимость их веры в собственную правду лишь укрепилась. А такая вера — один из критериев человеческого существа.       Император вновь замолчал, но вопросов к нему у Двенадцатого больше не оставалось; лишь сам себя хотел он о чём-то спросить.       Неужели он — не человек? Но он и Император сделаны из одной плоти; так почему же только Император имеет право называть себя человеком?       Хоть Двенадцатый и спросил себя, но он уже знал ответ; так зачем ему дальше об этом думать?       Пока он об этом размышлял, то едва не забыл о присутствии здесь Императора, который хрупкими и маленькими ладонями решил его приобнять. В этот раз от Императора исходило приятное и умиротворяющее тепло.