Двенадцатый цикл

1

      Когда произнесено было слово, которое доселе никто не слышал, пришёл человек и заявил: «Я его произнёс». Тогда все с ним согласились и сказали ему: «Это слово мы услышали», после чего все пожали друг другу руки, и человек тоже пожал каждому руку.       Этим человеком был, безусловно, сам Император, который из раза в раз рассказывал эту историю Двенадцатому в надежде, что в один день он её поймёт.       Прежде мальчик считал, что вполне её понимает, однако то, что он пережил за прошедшее время, заставило его изменить своё мнение.       Эту историю в действительности он совсем не понимал; те слова, которые он слышал и которые были на самом видном месте, ускользали от его внимания. Но теперь он повторяет историю слово в слово и сознаёт, что она значит.       Едва только Двенадцатый появился на свет, он увидел перед собой Императора, и когда он увидел его, то сказал себе: «Я хочу быть похожим на этого человека». Однако тогда он не знал, что вовсе не личное желание создаёт господина, а необходимость.       Тем словам, что его учили, он лишь бездумно вторил. Но там, где не было учителей, и тогда, когда их не было в его окружении, он научился этим словам сам.       То место, в котором он побывал, оказалось значительно более важным, чем он прежде думал. Из зла, что в нём скрывалось, он вычленил благо и был этим доволен.       И теперь он шёл в свой дом, который готовился его встретить. И он встретит его так, как необходимо, а не так, как хочет того Двенадцатый.       Когда перед ним уже возникли крыши жилищ, его душа со всем своим трепетом так к нему обратилась: «Вот, гляди! Здесь твой мир, твой дом и твоя правда. Спеши и будь там, ибо иного места для тебя уже нет».       И так он поспешил увидеть своего господина, дабы он встретил его добрым словом.       Но когда он ступил на родную землю, то увидел большую толпу, глядящую вперёд, и когда он глянул туда же, то увидел и услышал высоко стоящего Императора, проводящего перед толпой выступление.       Двенадцатый устремился к нему, но был во мгновение остановлен низкорослыми стражами в масках, которые его охраняли от нападок безумцев.       Пригрозив ему своими мечами, они так детским голосом к нему обратились:       — Мимо нас к Императору ты не пройдёшь. Прежде, ответь на вопрос: кто ты такой?       Этот вопрос вогнал Двенадцатого в ступор, ибо никогда раньше не было такого, что его не узнали. Он им ответил:       — Как не узнаёте во мне вы Двенадцатого? Уж не помутнён ли ваш разум?       — Мы знаем, что Двенадцатый на себе носит маску; на тебе же мы маски не видим. Не смей называться тем, кем ты не являешься! — сказали они и, схватив его за плечи, повели его в неизвестное место, заставив выронить из рук золотые осколки.       В ужас пришёл тогда Двенадцатый от осознания приключившейся с ним беды. И Император стал медленно исчезать среди своих слушателей, пока мальчик находился в исступлении.

2

      В том месте не было ничего, и только холодный пол старался согреть мальчика.       Он должен был задаться вопросом, почему его заперли в темнице, однако он не мог того сделать, ибо поражён был ещё тем, что в нём не признали Двенадцатого.       Бросив его сюда, на него нацепили оковы, лишив того возможности двигаться и созерцать мирской свет; ни света от солнца здесь не было, ни света от ламп.       И так бы мальчик и пролежал во мраке до скончания времён, но в случайный, казалось, момент, к нему возвратился его ум, и он, залезши скованными руками в свою сумку, которую так и носил, нащупал в ней крохотную свечу, доставшуюся ему из пещеры Лу.       И, вынув вместе с ней из кармана огниво, он зажёг её, чем вернул себе зрение. Хоть горящая свеча освещала лишь его руки, ему того было достаточно.       Достал он тогда из сумки книжку, в которую записывал всё, что ему некогда приказывали, и стал читать, открыв свою случайную запись:       «Я наблюдал в разнородности масс то, что, как мне показалось, отделяло всякого обыкновенного или низменного от великого — низменный проявляет любовь к строптивости в таких вещах, в которых строптивость не требуется. Великий же, хоть и не получает великого звания, но в нём и не нуждается».       Когда он прочитал это, то удивился своим же словам. Но поборов смятение, он принялся за другую запись:       «Безумный же, я наблюдал это, немного потерян. Он, не имея собственной правды, яро противится всякой другой и стремится отстаивать любую глупость, которая покажется ему убедительной. Однако безумного можно перевоспитать, чтобы благость на него ниспустилась».       Прочитав вторую запись, Двенадцатый стал читать третью:       «Властитель же есть поводырь истории, в этом я убедился. Навязывая другим свою волю, он убеждает всякого сохранить порядок вещей, дабы обеспечить миру и его населению процветание. Жертва его велика, и не стоит её преуменьшать».       Двенадцатый читал свои записи, и пока он читал, к нему возвратилась любовь к своему дому, что всего на мгновение от него ускользнула.       Возвратившись, эта любовь так к нему говорила: «Как! Разве можно проявлять такую жестокость к милому дому? Стоит, верно, принять его в свои объятия и отвергнуть любую взаимность».       И Двенадцатый был вполне с тем согласен.

3

      Прошло некоторое время, а Двенадцатый всё сидел в темнице без всякого света. Было иногда так, что к нему приходили с едой, но он от неё отказывался, хоть и чувствовал голод.       Но когда прошёл день, то вместо обычных тяжёлых шагов он услышал шаги лёгкие, тихие и непринуждённые, каких не издают при ходьбе остальные.       И когда он посмотрел туда, откуда доносился звук, то увидел приближающийся свет, что исходил от некоей лампы.       Скрывающийся в свете силуэт мальчику напомнил силуэт знакомого человека. Этот человек, подойдя к железным прутьям его клетки, опустил свою яркую лампу на пол, чем раскрыл в себе Императора.       На нём не было привычной одёжки, и вместо своей формы он был в единственном скромном балахоне, сродни тому, что дал ему Двенадцатый, когда он снова стал жив.       Он, оглядев сперва сидящего мальчика, с нескрываемым в голосе дружелюбием так сказал:       — Привет тебе от меня.       Двенадцатый, услышав такие слова, ответил лишь тем же, пытаясь подделать дружелюбие Императора.       — Я вижу, ты теперь здесь, — продолжил Император. — Ты, верно, знаешь, почему ты здесь оказался. Хотел бы я поприветствовать тебя добрым словом, но это, увы, невозможно: ни маски своей ты не принёс, ни братьев своих ты не привёл. Значит ли это, что ты меня предал? Но ты сейчас здесь, предо мной и, верно, молишь о прощении?       Двенадцатый же услышал всё и так воскликнул:       — О Император! Всё это правда! Я совершил великую глупость и теперь раскаиваюсь, как подобает рабу. Слушай же, что со мной приключилось: меня завлекла к себе женщина, назвавшись именем «Лу». Я ушёл, на мгновение поддавшись волнению, и вместе со мной ушли мои братья. И там, где я был и там, где оставлены теперь братья, я надеялся увидеть подсказку, но взамен получил лишь разочарование, убившее во мне твёрдость ума.       — Но ты знаешь теперь, что сомнение вредно, не так ли? — сказал Император. — Слепая вера, а не знание, открывает нам путь к идеалу. Но для того, чтобы создать веру, нужно иметь при себе большую идею; нашу идею ты, конечно же, видел.       И с этими словами Император выставил перед собой кулак, с такой силой сжатый, что каждый изгиб его кожи и каждый сосуд, что под ней, сверкали и озаряли сиянием глаза Двенадцатого.       Отзвук металла, как ему показалось, издавал тот кулак, и неистощимая воля к власти от него исходила.       С каждым мгновением, что он глядел на кулак, боль от оков лишь сильнее смешивалась с радостью от увиденного им откровения.       И когда Император убедился, что Двенадцатый вполне распознал его знак, то разжал свой кулак и так заговорил:       — Когда впервые наступило время мне осознать, кем мне необходимо быть, к себе я говорил: «Имей совесть иметь над собой власть». Таков был и таков есть мой долг — повелевать теми, кто не может повиноваться самому себе. Я твердил об этом множество раз, и никто не заметил моих слов; твердил это и ты, и не заметил даже своих слов. Но теперь же ты видишь и слышишь.       Верно было, что Двенадцатый теперь видел и слышал. И ему было грустно, что увидел и услышал он только сейчас.       Смирение так говорило в Двенадцатом: «Не говори, что твоя плоть от мира, ибо это не так. Скажи, что твоя плоть от человека; плоть же человека от мира, и это так».       Выслушав вполне эти слова, Двенадцатый признал свою глупость и, в стыдливом порыве отчаяния, так сказал Императору:       — Мне лишь хотелось ощутить на себе счастье.       — Я понимаю твоё желание, — сказал в ответ Император, — и я признаю твоё существо.       С такими словами он предложил ему чистую руку; и грязная рука Двенадцатого связалась с чистой рукой Императора в рукопожатии.       И пока их руки были связаны, Император так закончил свою речь:       — Сегодня ты умрёшь. В наказание за то, что ты единожды ослушался моего приказания, ты будешь повешен на площади.       Когда он сказал это, то отпустил руку и развернулся.       В это мгновение Двенадцатому грозили вечным одиночеством. А оставаться одному он не хотел, и, хоть идею Императора он беспрекословно принял, его, однако, беспокоило, отчего же возникла эта идея.       — Прошу тебя, о Император! — воскликнул вдруг Двенадцатый, глядя вслед Императору. — Ты да не простишь моих братьев, ибо они не сознают, что творят. Я знаю, о, я знаю! Ты найдёшь их и Лу, если с площади пройдёшь на восток десять тысяч шагов: как пройдёшь, ты увидишь вход в пещеру, где все они прячутся.       Слова Двенадцатого эхом проносились по всей темнице, и Император, их явно услышавший, обернулся и безмолвно кивнул.       И затем он ушёл.

4

      Безмятежность так говорила в Двенадцатом: «Нет теперь нужды в беспокойстве. Последнее решение и последнее слово осталось за тем, за кем остаться было должно. Так оставь же теперь волнения».       Оспаривать ни эти слова, ни слова Императора мальчик бы не решился. Вместо этого он проговаривал их про себя, идя под светом солнца туда, куда сам не так давно провожал других взглядом.       Не имея сапог на ногах, он шёл по земле вдоль мощённой тропы, и впереди него, равно как и позади, беспорядочно брели осуждённые на смерть. Кто-то из них негромко выл себе под нос, а кто-то, как сам Двенадцатый, лишь кротко молчал.       Мальчику было прекрасно известно, что дорога до виселицы занимала не больше минуты, однако эта минута, ему показалось, длилась часы. Он говорил себе, что так себя чувствовать не должен, но он чувствовал, и не мог ничего с этим поделать.       Приглушённый голос знакомой толпы с каждым шагом становился лишь громче, и, встав наконец на дощатую плоскость, Двенадцатый увидел глазами всех, за ним наблюдавших.       Когда некто, надевавший на головы осуждённых мешки, подошёл к Двенадцатому с той же мыслью, тот отказался, сказав, что хочет видеть лица всех наблюдателей.       Он, хоть и не имел теперь при себе своей книжки, всё равно старался запечатлеть выражения лиц; не смертников, верно, но зрителей.       Ему всё ещё слышен был дикий вой, что издавали смертники, и нескончаемый звон цепей от дрожания рук становился лишь громче. И хоть к ним же теперь он был причислен, чувствовал от них он себя дальше, чем когда-либо прежде.       И когда на его шею надели петлю, он улыбнулся, ибо среди всех остальных у него единственного были отверсты глаза.