«Истинные. Хроники Попаданца в Омегаверс»

      «Они хотели увидеть, как танцует омега. Я подарил им танец, от которого у них кровь застыла в жилах. И ни один не посмел сделать мне замечание».

Особняк у восточного хребта просыпался рано. Слуги начинали сновать по коридорам ещё до рассвета, а к тому моменту, когда первое солнце поднималось над горами, в доме уже пахло свежим хлебом, травами и чем-то сладким — карамелью или мёдом, Эндрю пока не разобрал. Он лежал в своей постели, глядя в потолок, и принюхивался. Запах был... приятным. Это раздражало. Он встал, натянул свободные брюки, темную тунику, и босиком вышел в коридор. Особняк был огромен, и он ещё не успел изучить его целиком. Библиотеку он нашёл сразу, тренировочный плац — тоже. Но кухня, спрятанная в восточном крыле, оставалась для него неизведанной территорией. Запах привёл его к массивной дубовой двери, за которой слышался стук ножей и чьё-то негромкое пение. Эндрю толкнул дверь и вошёл. Кухня оказалась просторной и светлой. Высокие окна выходили в сад, и утренний свет заливал каменные столешницы, на которых были разложены горы овощей, муки и специй. В центре, над огромной плитой, которая работала без дров — только магические кристаллы пульсировали оранжевым под чугунными конфорками, — стоял старый дракон. Он был альфой — Эндрю почувствовал это сразу, по лёгкому давлению в воздухе, — но альфой странным. От него не веяло доминированием. Он был высок, широк в плечах, но годы сгорбили его спину, а волосы, когда-то, вероятно, медные, стали серебристо-седыми. Лицо, покрытое морщинами, было добрым, а глаза, всё ещё сохранившие драконий блеск, смотрели на мир с мягкой, почти рассеянной улыбкой. Он что-то помешивал в кастрюле и напевал под нос мелодию без слов, покачивая головой в такт. Эндрю остановился у двери и стал наблюдать. Старик не замечал его несколько минут, занятый своим делом. Он брал овощи, резал их быстро и точно, бросал в кастрюлю, добавлял специи из глиняных горшочков, пробовал на вкус, хмурился и снова что-то добавлял. Его руки двигались с уверенностью, которая приходит только с десятилетиями практики. Эндрю смотрел, и в его голове, помимо воли, возникали вопросы. — Как работает эта плита? — спросил он наконец. Старик вздрогнул и обернулся. Его глаза расширились, когда он увидел, кто стоит на пороге, и он торопливо поклонился — не низко, но с явным уважением. — Ваше Высочество! — воскликнул он, и голос его был чуть хриплым, но тёплым. — Я не услышал, как вы вошли. Прошу прощения. Вы что-то хотели? Завтрак ещё не готов, но если вы голодны, я могу подать... — Плита, — перебил Эндрю, входя глубже в кухню и подходя ближе. — Как она работает? Дров нет. Магия? — А, — старик расслабился и, кажется, даже обрадовался вопросу. — Да, магия. Кристаллы огненной руды. Они накапливают тепло и отдают его равномерно. Очень удобно. Не нужно следить за дровами, не нужно чистить золу. Нажмите вот сюда — и пламя сильнее. Сюда — слабее. Драконья разработка, между прочим. Моему деду, когда он служил во дворце, приходилось топить печь углём. А у меня — вот. — Он показал на панель с рунами, вмонтированную в столешницу. — Красота, правда? Эндрю провёл пальцем по рунам. Они были тёплыми и чуть вибрировали под прикосновением. Никаких проводов, никакого газа, никакого электричества. Чистая магия, преобразованная в тепло. Драконы действительно были технологически развитыми — он уже видел это в ванной комнате, а теперь и на кухне. Его собственный мир, с его микроволновками, казался отсталым по сравнению с этим. — Впечатляет, — признал он нейтрально. Старик, чьё имя, как позже выяснилось, было Тобиас, расцвёл. Ему явно нравилось, когда кто-то интересовался его работой. — Хотите посмотреть, как я готовлю? — предложил он с надеждой. — Я понимаю, это не совсем подобающее занятие для омеги вашего положения, но... вы ведь не совсем обычный омега, да? — Я ударился головой, — механически ответил Эндрю. — Да, я слышал, — Тобиас кивнул, ничуть не смутившись. — Но, знаете, мой покойный муж, он тоже однажды ударился головой. Упал с лестницы. И после этого начал говорить, что драконы произошли от ящериц, а не от богов. Все думали, что он сошёл с ума, а он просто стал честным. — Он усмехнулся каким-то своим воспоминаниям. — Вы мне напоминаете его. Та же... прямота. Эндрю не ответил, но и не ушёл. Он прислонился плечом к дверному косяку и стал смотреть, как Тобиас готовит. Старик двигался по кухне с грацией, неожиданной для его возраста: он резал лук тонкими полукольцами, бросал его в шипящее масло, помешивал, добавлял что-то из ступки. Пахло остро и пряно. — Что это? — спросил Эндрю, указывая на ступку. — Смесь специй. Тмин, кориандр, сушёный чеснок и немного острого перца. Я добавляю это в яичницу для принца Натаниэля. Он любит поострее. А вы? Какую еду вы предпочитаете? Эндрю задумался. Он не привык, чтобы его спрашивали о предпочтениях. В детских домах и приёмных семьях он ел то, что давали. В Пальметто питался в столовой или фастфудом. Здесь, в этом мире, его кормили тем, что подавали на стол. Вкусы были, но формулировать их вслух было... непривычно. — Сладкое, — сказал он наконец. — Сладкое! — Тобиас просиял. — О, это я люблю готовить больше всего. Пирожные, торты, запечённые фрукты с мёдом... Я раньше служил кондитером во дворце, знаете ли. Ещё при деде Натаниэля. Старый король, светлая ему память, обожал мои медовые коврижки. Говорил, что они лучше любого зелья лечат душу. Он достал из шкафа тарелку, на которой лежали несколько маленьких круглых пирожных, покрытых сахарной пудрой, и протянул Эндрю: — Вот. Попробуйте. Это с заварным кремом. Я пёк их вчера вечером, но они ещё свежие. Эндрю взял пирожное. Откусил. Тесто было мягким, почти невесомым, а крем — сладким, ванильным, тающим на языке. Он не помнил, когда в последний раз ел что-то настолько вкусное. Может быть, никогда. Его лицо, как всегда, ничего не выражало, но Тобиас, глядя на него, почему-то улыбнулся — так, словно увидел то, чего не видели другие. — Вам нравится, — сказал он не вопрос, а утверждение. — Съедобно, — ответил Эндрю. — Это высшая похвала от вас, да? Эндрю не ответил, но взял второе пирожное. Тобиас удовлетворённо кивнул и вернулся к плите. — Вы не такой, как я ожидал, — заметил он, помешивая в кастрюле. — Простите за дерзость, но когда нам сказали, что принц женится на эльфийском омеге, все думали, что это будет... ну, обычный омега. Нежный. Молчаливый. Боящийся собственной тени. — Я не нежный, — подтвердил Эндрю. — Я заметил, — Тобиас хмыкнул. — Но это не плохо. Знаете, драконы — они собственники. Особенно альфы. Им кажется, что омегу нужно защищать, прятать, оберегать. Но иногда то, что они прячут, задыхается без воздуха. Может быть, вам, наоборот, нужно больше свободы? Эндрю посмотрел на старика с новым интересом. Это был первый альфа в драконьем королевстве, который заговорил о свободе омеги без осуждения. — Ты не похож на других драконов, — сказал он. — Я старый, — ответил Тобиас просто. — Я видел, как умирали истинные пары, запертые в золотых клетках. Я видел, как омеги чахли от тоски. Я видел, как альфы сходили с ума, не понимая, что сделали не так. Это не та жизнь, которую я хотел бы ни для кого. Даже для странного эльфийского омеги, который приходит на кухню босиком и спрашивает, как работает плита. Эндрю доел пирожное и взял третье. Тобиас не возражал. — Я могу иногда приходить сюда? — спросил он, и это была самая близкая к просьбе фраза, которую он мог себе позволить. — Конечно, Ваше Высочество, — Тобиас улыбнулся, и его морщины стали глубже. — Дверь всегда открыта. И пирожные тоже. Так началась их дружба. Странная, молчаливая, построенная на сладостях и случайных разговорах у плиты. Но именно Тобиас стал первым драконом, которому Эндрю начал доверять. Пусть совсем чуть-чуть. Пусть только в том, что касалось выпечки. Но это было начало. Драконий дом жил по драконьим законам, и законы эти требовали порядка, дисциплины и неукоснительного соблюдения традиций. Эндрю лежал в своей постели и смотрел в потолок. Он не спал уже третью ночь — не потому, что не мог, а потому, что не хотел. Сон был роскошью, которую он не мог себе позволить, пока не закончил планирование. План был прост. Или, вернее, прост в своей дерзости. За те недели, что он провёл в этом мире, Эндрю успел изучить карты — и эльфийские, и драконьи, и те, что нашёл в библиотеке особняка. Он знал расположение городов, границы королевств, торговые пути. Он знал, где находятся посты стражи и где проходят магические барьеры. Он выучил всё это с методичностью, которая когда-то позволяла ему запоминать траектории бросков на экси-поле. Главное он уже сделал. Истинная связь подтверждена. Брак заключён. Союз подписан. Теперь, даже если он исчезнет — даже если он просто растворится в ночи, не оставив следа, — драконы будут обязаны защищать эльфов. Таков закон. Такова традиция. Роджер получил то, что хотел. Натан получил то, что хотел. Единственный, кто ничего не получил, был Эндрю. И он собирался это исправить. Оставалось только дождаться подходящего момента. Охрана пока была усиленной — драконы ожидали, что новый супруг принца может попытаться сбежать. Но ожидания со временем ослабнут. Бдительность притупится. Натаниэль начнёт доверять. И тогда Эндрю нанесёт удар. Не в прямом смысле. Он не собирался никого убивать. Он просто собирался уйти. Дверь открылась без стука. Эндрю повернул голову — на пороге стоял Натаниэль, уже полностью одетый, с тем же выражением лица, что и всегда: смесь собственнической гордости и плохо скрываемого раздражения. С ним были двое слуг. Они внесли подносы с едой, кувшины с водой и — Эндрю заметил это мгновенно — стопку одежды. Яркой, цвета пламени, с золотым шитьём. Восточные шаровары. Короткий топ с открытыми плечами. Прозрачная вуаль, расшитая блёстками. Эндрю сел на кровати и посмотрел на всё это с выражением, которое можно было принять за спокойное. Но внутри него закипала ярость. — Что это? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Твоя одежда, — ответил Натаниэль. Его голос был ровным, но в уголках губ пряталась усмешка. — Отныне ты будешь носить только это. Таковы правила дома. Омега дракона одевается подобающе. — Подобающе, — повторил Эндрю. — Ты имеешь в виду — как украшение. — Я имею в виду — как сокровище, — поправил Натаниэль. Эндрю встал с кровати. На нём была простая ночная рубашка до колен — единственное, что он согласился носить после переезда. Он подошёл к шкафу, открыл дверцы и достал рубашку и штаны, аккуратно сложенные на полке. Он оделся медленно, демонстративно, не глядя на мужа. Рубашка была простой, белой, с высоким воротом. Штаны — тёмными, свободными, подпоясанными кожаным ремнём. Никакой вышивки. Никаких открытых плеч. Натаниэль наблюдал за ним, скрестив руки на груди. — Мой омега будет выглядеть подобающе, — произнёс он с нажимом. Эндрю застегнул последнюю пуговицу и повернулся к нему: — Твой омега пошлёт тебя в задницу. В комнате повисла тишина. Слуги, стоявшие у двери, побледнели и уставились в пол, делая вид, что их вообще здесь нет. Натаниэль смотрел на Эндрю долгим, изучающим взглядом. Его зрачки чуть сузились — драконья природа реагировала на вызов. — Хорошо, — произнёс он наконец, и в его голосе появилась та самая опасная мягкость, которая предвещала неприятности. — Ты сделал свой выбор, золотце. Он поднял руку. На его ладони вспыхнул огонь — не обычный, не жёлтый и не красный, а синий, обжигающе-яркий, с белой сердцевиной. Драконье пламя. Самая горячая субстанция в этом мире. И одежда на Эндрю начала гореть. Это произошло мгновенно. Рубашка вспыхнула, как бумага, — синие языки пробежали по ткани от ворота до подола, пожирая нити, но не касаясь кожи. Штаны превратились в пепел за секунду. Даже ремень, даже пуговицы — всё исчезло, рассыпалось, осыпалось на пол серой пылью. И Эндрю остался стоять посреди комнаты, совершенно обнажённый, в клубах дыма и запахе гари. Он не пошевелился. Не прикрылся. Не отступил. Его лицо осталось каменным, но глаза... глаза горели такой холодной яростью, что слуги попятились к двери. Натаниэль опустил руку и ухмыльнулся. Это не было злой ухмылкой. Это была ухмылка человека, который только что выиграл очень маленькую, но очень приятную битву. — Золотце, не нравятся наряды — ходи голым, — произнёс он, растягивая слова. Эндрю ничего не ответил. Он стоял несколько секунд, глядя на Натаниэля с выражением, которое могло бы испепелить самого Натана. Потом медленно, не отводя взгляда, он наклонился и поднял со стула те самые «омежьи тряпки», которые принесли слуги. Шаровары. Топ. Вуаль. Он одевался в абсолютной тишине. Каждое движение было чётким, выверенным, лишённым суеты. Эндрю не унижался. Он просто констатировал факт: сейчас противник сильнее, сейчас сопротивление бесполезно, сейчас нужно отступить, чтобы ударить позже. Когда он застегнул последнюю застёжку на топе и закрепил вуаль, Натаниэль кивнул с удовлетворением: — Так-то лучше. — Наслаждайся, — ответил Эндрю ледяным голосом. — Пока можешь. Натаниэль усмехнулся и вышел. Эндрю остался стоять посреди комнаты, в ненавистной одежде, с ненавистной вуалью, и внутри него вызревал план. Он сбежит. Не сегодня, не завтра, но сбежит. И когда он это сделает, никакое драконье пламя не вернёт его обратно. Светский вечер был объявлен через три дня. Очередное мероприятие, на котором омеги должны были демонстрировать свои таланты: кто-то пел, кто-то танцевал, кто-то играл на музыкальных инструментах. Альфы сидели по краям зала, пили вино, обменивались политическими любезностями и оценивали чужих омег. Обычный драконий вечер. Эндрю, разумеется, тоже должен был участвовать. Ему сообщили об этом утром, за завтраком. Натаниэль сидел напротив и смотрел на него с выражением человека, который ожидает нового раунда их бесконечной войны. — Сегодня ты будешь танцевать, — сказал он. — Я не танцую, — ответил Эндрю. — Ты — омега драконьего принца. Ты будешь танцевать. Эндрю отрезал кусок хлеба, прожевал, не торопясь, и запил водой. Только потом он поднял глаза: — Хорошо. Я станцую. Натаниэль удивлённо поднял бровь. — Серьёзно? — Серьёзно. Удивление на лице Натаниэля сменилось подозрением, но он не стал развивать тему. Возможно, он решил, что Эндрю наконец смирился. Возможно, он просто хотел насладиться иллюзией победы. Эндрю действительно собирался танцевать. Но не так, как ожидали драконы. Он вспоминал. В прошлой жизни, в Пальметто, были долгие тренировки с Рене. Рене Уокер была спокойной, религиозной, с пастельными волосами и стальными мышцами. Она никогда не задавала лишних вопросов, и это было одной из причин, по которой Эндрю её терпел. Иногда, после особенно тяжёлых матчей, они оставались в спортзале вдвоём. Рене показывала ему приёмы, которые знала, — боевые искусства, элементы капоэйры, что-то, что она называла «танцем клинка». Эндрю не интересовался танцами, но его интересовало оружие. И Рене научила его двигаться так, чтобы каждое движение могло стать смертельным. Он так же вспомнил видео, которые видел в интернете, — выступления с мечами, с веерами, с кинжалами. Артисты крутили оружие так, что оно становилось продолжением тела. Это было красиво. Это было опасно. Это было именно то, что ему нужно. Драконы хотели увидеть танец омеги. Они увидят танец смерти. Вечером зал наполнился гостями. Высокие альфы в парадных камзолах, их омеги в ярких одеждах, слуги, снующие с подносами. Свет давали те же магические кристаллы, что и во дворце, — они парили под потолком, переливаясь разными цветами. Оркестр — несколько музыкантов с лютнями, флейтами и барабанами — расположился на небольшом возвышении у дальней стены. Первым выступал какой-то омега из Вольтиров. Он играл на инструменте, похожем на арфу, и играл хорошо — его пальцы порхали по струнам, извлекая нежную, печальную мелодию. Альфы аплодировали. Омега поклонился и удалился. Потом танцевал другой омега — из Серафинов, кажется. Его танец был плавным, изящным, с развевающимися белыми одеждами и поклонами в сторону альф. Эндрю смотрел на это с каменным лицом. Потом настала его очередь. — Принц-омега Эндрю Веснински, — провозгласил распорядитель. — Танец. Эндрю шагнул в центр зала. На нём были всё те же шаровары, всё тот же топ, но он снял вуаль, оставив её на своём месте за столом. Его волосы, всё ещё короткие, торчали в разные стороны. Его лицо не выражало ничего. Оркестр начал играть. Романтическая классическая мелодия — мягкая, текучая, как вода. Эндрю не двигался. Музыканты замешкались, но продолжили. Альфы начали переглядываться. Кто-то из них, сидевший ближе всего, — высокий, с медными волосами, — хмыкнул: — Кажется, мальчик забыл, как танцевать? Эндрю медленно повернул голову. Его взгляд остановился на говорившем, и в этом взгляде было столько холода, что альфа осёкся и уткнулся в свой кубок. Эндрю закрыл глаза и вызвал тени. Они откликнулись мгновенно — не как туман, не как дымка, а как острые, чёткие лезвия. Два теневых кинжала легли в его ладони, мерцая чёрным в свете кристаллов. По залу пронёсся вздох — одни испугались, другие заинтересовались, третьи просто не поняли, что происходит. Оркестр на мгновение остановился. Музыканты смотрели на него, не зная, что делать. — Играйте, — произнёс Эндрю, не оборачиваясь. — Что-нибудь быстрое. Дирижёр оркестра, пожилой дракон с седыми висками, переглянулся с музыкантами. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, скорее профессиональный интерес. Он поднял палочку и задал новый ритм. Музыка изменилась. Она стала воинственной. Барабаны вступили первыми — глухой, нарастающий бой, как сердцебиение перед битвой. К ним присоединились флейты — пронзительные, резкие, как крики атакующих. Лютни добавили мелодию — быструю, извилистую, как танец клинков. И Эндрю начал. Это не было похоже на танец омеги. Здесь не было плавных движений, не было поклонов, не было мягких жестов. Эндрю двигался как хищник — резко, точно, смертельно. Теневые кинжалы в его руках описывали сложные траектории, рассекая воздух со свистом. Он крутил их вокруг пальцев, вокруг запястий, вокруг плеч, и тени оставляли за собой чёрные полосы, которые таяли в воздухе. Он приседал, уходя в сторону, и кинжалы следовали за ним, как привязанные. Он делал выпады — не в сторону зрителей, нет, но достаточно близко, чтобы стоящие в первом ряду отшатнулись. Он танцевал, и это был танец смерти. Воспоминания смешивались с движениями. Он вспоминал, как Рене учила его перекатываться после броска. Как они тренировались с ножами в пустом спортзале. Как он смотрел видео с боевыми танцами — где-то в старой жизни, в другой вселенной, — и думал, что это просто красиво. Теперь это стало оружием. Теневые кинжалы описывали дуги. Эндрю крутанулся на месте, и его шаровары взметнулись огненным вихрем. Он присел, и кинжалы скрестились перед ним, блокируя воображаемый удар. Он выпрямился, и тени взлетели к потолку, на мгновение затмив свет кристаллов. Музыка ускорялась. Барабаны гремели, флейты визжали, лютни захлёбывались. Эндрю двигался быстрее, быстрее, быстрее — пока не превратился в размытый силуэт, окружённый чёрными лезвиями. Он не улыбался. Его лицо было каменным, как всегда, но в этом танце, в этой ярости, в этой абсолютной, бескомпромиссной силе было что-то настолько захватывающее, что альфы забыли о своих кубках, об etiquette, о приличиях. Они смотрели. Один из них — тот самый, медноволосый, — попытался что-то сказать своему соседу, но осёкся. Эндрю пронёсся мимо, и его теневой кинжал прошёл в дюйме от лица говорившего. Не задел. Но альфа побледнел. В другом конце зала кто-то — кажется, советник Натана — поднялся и направился к распорядителю, явно намереваясь остановить это безумие. Но Натаниэль, сидевший на возвышении, поднял руку. Советник замер, поклонился и вернулся на место. Натаниэль смотрел. Он смотрел так, как не смотрел ни на кого в своей жизни. Его ноздри раздувались — он чувствовал запах своего омеги, смешанный с запахом тёмной магии. Его зрачки вытянулись в щели. Его пальцы сжимали подлокотники кресла. Этот танец был вызовом. Этот танец был бунтом. Этот танец кричал: «Я не ваша кукла, я не ваше сокровище, я опасен, я дик, я свободен». И Натаниэль не мог отвести взгляд. С его губ сорвалось тихое, почти неосознанное: «Потрясающе». Музыка достигла кульминации. Эндрю сделал последнее движение — прыжок с разворотом, и оба кинжала вонзились в каменный пол у его ног, застряв в трещинах. Тени рассеялись. Тишина. Он стоял в центре зала, тяжело дыша. Его грудь вздымалась. Пот блестел на коже. Его глаза обвели зал — альфы, омеги, слуги, все замерли. Никто не аплодировал. Никто не осмелился. Тот самый медноволосый альфа, который пытался что-то сказать раньше, открыл рот: — Это... это неподобающе! Омега не должен... Эндрю повернулся к нему и посмотрел. Только посмотрел. Альфа осёкся, закрыл рот, отвёл глаза. Его кубок дрожал в руке. Никто больше не произнёс ни слова. Эндрю развернулся и вышел из зала, не дожидаясь разрешения. Натаниэль нашёл его в саду, через полчаса. Эндрю сидел на каменной скамье у фонтана и смотрел на воду. Его лицо всё ещё было каменным, но дыхание выровнялось. Натаниэль остановился в нескольких шагах позади него. — Ты знаешь, что только что оскорбил половину знати королевства? — Знаю, — ответил Эндрю, не оборачиваясь. — И тебе всё равно? — Абсолютно. Натаниэль помолчал. Потом медленно, словно через силу, произнёс: — Это было самое впечатляющее, что я когда-либо видел, — пауза. — Я не знал, что омега может так двигаться. Эндрю повернул голову ровно настолько, чтобы видеть лицо мужа: — Ты вообще многого не знаешь об омегах, ящер. Натаниэль не ответил. В его глазах плескалось что-то новое, что-то, чего Эндрю ещё не видел. Не гнев. Не желание. Скорее... любопытство? Восхищение? Он не мог определить. Но это что-то было опаснее и того, и другого. Эндрю отвернулся обратно к фонтану. — Твой танец... — начал Натаниэль. — Танец смерти, — перебил его Эндрю. — Что? — Он так называется. — Ты сам дал ему название? Эндрю ничего не ответил. Натаниэль постоял ещё немного, потом развернулся и ушёл, оставив его одного. Вода в фонтане журчала, успокаивая. Два месяца — серебряный и красноватый — отражались в ней, дробились на сотни маленьких лун. Эндрю смотрел на них и думал. План побега созрел. Все части были на местах. Он знал, где находится калитка для слуг. Он знал, как обойти стражу. Он знал, что магический щит вокруг особняка слабее дворцового — проверено во время ночных вылазок. Оставалось только выбрать момент. И он выберет. Скоро. Когда все решат, что он покорился. Когда все поверят, что танец был просто капризом, а не предупреждением. Он сбежит, и никто его не остановит. Эндрю поднял руку и вытер пот со лба. На его губах мелькнула тень улыбки — холодной, расчётливой, опасной. — Хороший танец, — прошептал он сам себе. — Но следующий будет ещё лучше.