«Истинные. Хроники Попаданца в Омегаверс»

      «Я ударился головой и стал дурачком. Отдавать меня замуж — плохая идея».

День, когда Эндрю Миньярд умер, начался с дерьмовой погоды и ещё более дерьмового настроения. Октябрь в Южной Каролине напоминал о себе серым небом, которое висело так низко, что, казалось, его можно потрогать рукой. Моросил мелкий, противный дождь — не настолько сильный, чтобы раскрыть зонт, но достаточный, чтобы волосы и одежда стали влажными через пять минут пребывания на улице. Из окна своей комнаты в общежитии Пальметто Эндрю видел парковку, мокрый асфальт и свой подержанный чёрный «Лексус», который стоял на дальнем месте и выглядел так же паршиво, как и его владелец. Он не собирался на тренировку. Кевин будет орать. Ваймак будет хмуриться. Рене бросит на него один из своих спокойных, всё понимающих взглядов, от которых у Эндрю каждый раз сводило челюсть. Аарон сделает вид, что ему всё равно, хотя на самом деле будет беситься. Ники попытается разрядить обстановку дурацкой шуткой. Вся эта рутина, весь этот бесконечный, предсказуемый ад, в котором он застрял. Экси, команда, тренировки, игры, обязанности перед «своими». И таблетки. Всегда таблетки — антидепрессанты, которые он принимал по решению суда, которые должны были сделать его «нормальным» и «безопасным», но на деле просто глушили его сознание, как глушат радиопомехи. Сегодня он принял дозу утром. Обычную. Химическая вата уже начала обволакивать мозг — знакомая, почти родная пустота. С ней было легче. С ней он мог существовать, не чувствуя, не желая, не боясь. Но что-то было не так. Что-то тянуло его — не мысль, не голос, а странное, почти физическое ощущение где-то в груди. Зуд, который нельзя почесать. Зов. Он списал это на побочный эффект таблеток. Эндрю натянул чёрную толстовку с капюшоном, проверил ножи под нарукавниками — оба на месте, сталь холодит кожу, привычная тяжесть успокаивает. В карман джинсов сунул телефон, в другой — ключи от машины. На плечи накинул бомбер — старый, с логотипом какой-то группы, которую он даже не слушал. Кевин как-то спросил, зачем он носит эту «рвань». Эндрю ответил, что для красоты, и Кевин заткнулся. Он спустился по лестнице. В холле Ники стоял у автомата с энергетиками и, завидев его, радостно замахал рукой. — Эндрю! Ты на тренировку? Я думал, ты уже уехал! Подожди, я с тобой! Эндрю прошёл мимо, не замедляя шага. — Или нет, — донеслось сзади. — Ладно, я понял, ты не в духе. Бывай! Аарон стоял у окна с чашкой кофе. Он ничего не сказал — просто проводил брата взглядом. Эндрю не обернулся. Он толкнул дверь плечом и вышел под дождь. «Лексус» завёлся с третьей попытки — двигатель чихнул, затарахтел и наконец ожил. Эндрю выехал с парковки и направился прочь от кампуса. Он не знал, куда едет. Маршрут выстраивался сам собой — налево, направо, прямо, снова налево. Как будто кто-то вложил в его голову карту и теперь вёл по ней. Город кончился. Начались деревья — голые, чёрные, мокрые от дождя. Дорога сузилась до просёлочной, асфальт сменился гравием, гравий — грязью. Эндрю притормозил. Здесь, среди деревьев, зов стал громче. Он звучал не в ушах — где-то глубже, под рёбрами. Эндрю вышел из машины. Лес был тихим. Слишком тихим. Даже птицы молчали. Дождь перестал, но небо оставалось серым, тяжёлым. Эндрю пошёл вперёд, убирая с лица мокрые ветки, пока не вышел к воде. Река была узкой, но быстрой — серо-стальная лента, петляющая между камней. И она блестела. Не как вода под солнцем, а как зеркало. Как будто под поверхностью был не камень и не песок, а что-то жидкое и серебряное, текущее навстречу самому себе. — Дерьмовый день для купания, — произнёс Эндрю вслух. Его голос прозвучал глухо, неестественно. Он подошёл ближе. Вода манила — не пугала, а именно манила, как магнит. Эндрю наклонился, коснулся поверхности пальцами. Ледяная. Обжигающе ледяная. Он отдёрнул руку, но камень под ногой уже предательски поехал. Равновесие ушло, мир перевернулся, и тело Эндрю рухнуло вперёд. Вода сомкнулась над головой, и наступила тьма. --- Сознание возвращалось толчками, как старая плёнка в проекторе. Сначала запахи — влажная земля, трава, цветы. Потом ощущение тепла на коже, много тепла. Потом звук — далёкое, ритмичное гудение, похожее на стрекот гигантского кузнечика. Эндрю открыл глаза и тут же зажмурился. Свет был ярким, слишком ярким. Он лежал на спине, на чём-то мягком — не на камнях, не на асфальте, а на траве. Мокрой траве, если быть точным. Одежда на нём была сырой насквозь, но тёплой. Странно тёплой, учитывая ледяную воду, из которой он только что выбрался. — Блять, — произнёс он и открыл глаза снова. На этот раз он заставил себя смотреть. И замер. Небо над ним было голубым. Не серым, не пасмурным, а пронзительно-голубым, как на туристических открытках. И на нём висели два солнца. Два. Одно — большое, жёлтое, похожее на обычное. Второе — поменьше, оранжевое, как апельсин, висящее чуть ниже и левее. Эндрю моргнул. Солнца не исчезли. Он сел. Тело слушалось — не идеально, но достаточно. Он ощупал себя: руки, ноги, грудь, лицо. Пальцы наткнулись на что-то странное. Уши. Его уши были заострёнными, вытянутыми вверх, как... как у эльфа. — Я что, попал в дерьмовый фэнтези-фильм? — спросил он вслух. Никто не ответил. Лес вокруг него был не тем лесом, в котором он упал. Деревья — высокие, с серебристой корой и листвой не зелёной, а какой-то синеватой, будто покрытой инеем. Трава — слишком мягкая, слишком яркая. Пахло чем-то сладким, как ваниль, смешанная с корицей. И жарко. Очень жарко, как в июле, а не в октябре. Эндрю встал, пошатываясь. Бомбер всё ещё был на нём, но насквозь мокрый, тяжёлый. Телефон в кармане — тоже мокрый, экран погас и не подавал признаков жизни. Он вытащил его, встряхнул, нажал кнопку. Ничего. Разрядился или умер от воды. В любом случае бесполезен. — Отлично, просто отлично, — пробормотал он. Он стянул бомбер и повесил на ближайшую ветку — пусть сохнет, хотя в этом влажном воздухе сохнуть он будет вечность. Потом осмотрел себя ещё раз. Нарукавники на месте. Ножи в них — тоже. Уже хорошо. Джинсы и толстовка — его собственные, те, в которых он сел в «Лексус». Всё остальное... он не был уверен. Тело ощущалось как его, и одновременно не его. Мышцы казались немного другими. Вес — меньше. Рост? Он не мог определить без зеркала. Но уши. Уши были настоящие — он трогал их снова и снова. Заострённые, чувствительные, как у кошки. Каждое прикосновение отдавалось лёгким покалыванием. — Ладно, — сказал он. — Допустим, я не в Каролине. Допустим, это не галлюцинация. Что тогда? Ответа не было. Эндрю огляделся, выбрал направление и пошёл. Вода осталась позади — река, из которой он вылез, была куда спокойнее той, в которую он упал. Она лениво текла среди камней, поблёскивая всё тем же зеркальным блеском. Эндрю задержался на мгновение, глядя в воду. Отражение показало ему лицо — его лицо, но другое. Кожа чище, черты мягче. Пирсинга в брови нет. Волосы длиннее, но всё ещё светлые. И эти чёртовы эльфийские уши, торчащие из мокрых прядей, как два флага капитуляции. — Зашибись, — подытожил он и двинулся дальше. Лес был полон звуков. Что-то стрекотало в траве, что-то пело в кронах деревьев, где-то далеко рычало — низко, утробно. Звуки, которые не мог издавать ни один зверь из его мира. Эндрю шёл, стараясь держаться теней — привычка, въевшаяся в кости. Толстовка прилипла к телу, джинсы натёрли бёдра. Он хотел пить. Он хотел есть. Он хотел, чтобы эта хренотень закончилась и он проснулся в своей кровати в общаге с головной болью и сухостью во рту. Но он не просыпался. Через час или два (времени он не знал — телефон умер, часов не было) лес начал редеть. Деревья расступались, уступая место открытому пространству. Эндрю вышел на опушку и замер. Перед ним расстилалась дорога — широкая, мощённая серым камнем, с колеями от телег. А за дорогой, метрах в трёхстах, возвышались стены. Высокие, каменные, с башнями и зубцами, как в учебнике истории про Средневековье. За стенами виднелись крыши — черепичные, красные и бурые, и дым из труб. Флаги на башнях — зелёные с серебряным древом, герб, которого Эндрю не знал. — Ни хрена себе, — выдохнул он. Это был не фестиваль ролевиков. Не декорация для фильма. Это был город. Настоящий, живой, шумный город, из которого доносились голоса, скрип телег, лай собак. Эндрю поправил нарукавники, ножи на месте, проверено и пошёл к дороге. --- Вблизи город оказался ещё более впечатляющим. Стены были сложены из огромных каменных блоков, подогнанных так плотно, что между ними не проходило лезвие ножа. Ворота — распахнуты настежь. Стража — четверо мужчин в кожаных доспехах с алебардами, лениво переговаривающихся у входа. Эндрю вошёл в город, стараясь не привлекать внимания, но его всё равно заметили. Не стража — простые прохожие. Они оглядывались на него, шушукались, кто-то даже показал пальцем. Эндрю не понимал почему, пока не сообразил: его одежда. Джинсы, толстовка, берцы. Одежда из другого мира, здесь выглядящая как маскарадный костюм. Но это было не главное, что привлекло его внимание. Он шёл по улице, и до него медленно, но верно доходило: все люди вокруг — мужчины. Торговцы у лотков — мужчины. Стражники — мужчины. Прохожие — мужчины. Мужчина с большим животом?Мужчина вёл за руку ребёнка. Двое мужчин целовались у фонтана, не скрываясь, прижимаясь друг к другу с той естественностью, с какой в его мире целовались парочки на скамейках. Эндрю замер у фонтана, глядя на них. — Здесь что, вообще нет женщин? — пробормотал он. Он оглянулся, высматривая хоть одну. Хоть где-нибудь — в окне, на балконе, в телеге. Ни одной. Даже платьев не было — только штаны, туники, камзолы, доспехи. Все мужественные, все с короткими стрижками или собранными в хвост волосами. Эндрю вспомнил курс феминизма, который он проходил на первом курсе. Эллисон Рейнольдс тогда устроила целую лекцию о патриархате, угнетении женщин и необходимости революции. Если бы она это видела. Если бы она это видела — она бы, наверное, сошла с ума. Или возглавила местное подполье. — Сюда бы феминизм, — сказал он вслух, не сдержав горькой усмешки. — Серьёзно. Этим парням не помешало бы. Но женщины, как он позже узнает из книг, здесь не существовали вовсе. Не то чтобы их прятали — их просто не было. Никогда. В этом мире рождались только мужчины — альфы и омеги. Слово «женщина» отсутствовало в языке. Местоимения «она» не существовало. И Эндрю, который в своей жизни прошёл через ужасы патриархата изнасилований, теперь оказался в обществе, где насилие и угнетение строились не вокруг гендера, а вокруг статуса. Альфа — доминант. Омега — носитель. И он, судя по всему, был омегой. Но до этого осознания ему ещё предстояло дойти. Пока что он стоял посреди улицы, мокрый, злой, с эльфийскими ушами и ножами под рукавами, и пытался осознать, что попал в мир, где все — геи. — Пиздец, — подытожил он. --- Его заметили. — Ваше Высочество! — раздался крик. Эндрю дёрнулся. К нему бежали четверо стражников, тех самых, что стояли у ворот. Они были в шлемах, с алебардами, и бежали целенаправленно — явно к нему. — Ваше Высочество, вы нашлись! Король будет в ярости! — выкрикнул первый, хватая Эндрю за плечо. Инстинкты сработали быстрее, чем разум. Эндрю вывернулся, ударил локтем в горло. Стражник захрипел, но остальные навалились скопом. Эндрю бился молча и яростно — колено в пах второму, удар каблуком берца по стопе третьему, попытка достать нож... но сил не хватало. Тело было не тем — легче, слабее, медленнее. Четвёртый стражник провёл захват, и Эндрю оказался прижат лицом к булыжной мостовой. — Прекратите сопротивляться, Ваше Высочество! — гаркнули ему в ухо. — Вы сорвали такую важную миссию! Король Роджер лично приказал доставить вас во дворец! — Какое нахуй высочество?! — прорычал Эндрю, выплёвывая грязь. — Отпустите меня, идиоты! Я не ваш принц, я вообще не знаю, где я! Но его не слушали. Стражники подняли его, заломили руки за спину и поволокли в сторону дворца. Эндрю продолжал вырываться и материться на английском, немецком и местном — последний он не знал, но слова сами выскакивали изо рта, как будто язык помнил их. — Я вам устрою высочество, — шипел он. — Вы у меня корону жрать будете. Отпустите, кретины! Толпа расступалась. Прохожие оглядывались, шептались, но никто не вмешивался. Принца, даже сопротивляющегося и матерящегося, здесь явно предпочитали не трогать. Эндрю тащили по улицам, и он, даже в таком положении, продолжал смотреть. Город был большим. Замок — ещё больше. Огромные каменные стены, витражи, башни, шпили. Флаги с тем же серебряным древом. Двор, вымощенный мрамором, и двери высотой в три человеческих роста. — Я в грёбаном Диснейленде, — пробормотал Эндрю. — Только вместо Микки Мауса — эти придурки с алебардами. Его втащили в зал. --- Зал был огромен. Высокие колонны из белого камня, уходящие в полумрак под потолком. Витражные окна, сквозь которые лился разноцветный свет. Мраморный пол, отполированный до блеска. Вдоль стен — гобелены с изображениями каких-то битв и пиров. В воздухе пахло чем-то древесным — не то ладаном, не то смолой. И жарко. Очень жарко, как будто где-то за стенами топили несколько печей одновременно. В центре зала, на возвышении, стояли два трона. Вернее, два сиденья — одно повыше, массивное, с высокой спинкой, украшенной тем же серебряным древом, что и на флагах. Второе — пониже, изящнее, с мягкими подушками. На обоих кто-то сидел, но издалека Эндрю не мог разглядеть лиц. Стражники подтащили его ближе и заставили опуститься на колени. Эндрю дёрнулся, но его удержали. — Сбежал, — произнёс глубокий, властный голос. — Мой сын сбежал, как последний трус, поставив под угрозу важнейший союз. Эндрю поднял голову. На высоком троне сидел мужчина. Альфа — он понял это сразу, нутром. От него веяло силой, как от раскалённой печи. Давление его присутствия ощущалось почти физически: воздух вокруг сгущался, становился тяжелее. Высокий рост, широкие плечи. Длинные волосы цвета меди ниспадали на плечи, перехваченные золотым обручем — короной. Лицо было суровым, но не жестоким — лицо человека, который привык принимать решения и не сомневаться в них. На скулах проступала сеть тонких, едва заметных золотистых линий — не то магия, не то шрамы. Одет он был в тёмно-зелёный камзол, расшитый золотом и серебром, с гербом древа на груди. Рядом с ним, на троне пониже, сидел другой мужчина. Мягче. Изящнее. Его волосы были медными, как у короля, но заплетёнными в сложную косу, уложённую вокруг головы. Одет в светло-кремовые одежды, расшитые серебряными нитями. На шее — тонкое колье с зелёным камнем. Лицо — красивое, мягкое, но с червоточинкой тревоги в глазах. Он смотрел на Эндрю с ужасом и непониманием, прижав ладонь ко рту. Эндрю перевёл взгляд с одного на другого. Что-то в лице омеги на низком троне показалось смутно знакомым. Форма глаз. Линия губ. Он напряг память и вдруг мысленно ахнул. «Ахренеть. Мать-наркоманка Аарона в этом мире — мужик-гей и, судя по всему, муж короля». Именно так. Этот омега, сидящий на троне консорта, был местным аналогом Тильды Миньярд — в его мире пустоглазой наркоманки, которая сначала бросила близнецов, потом забрала одного, разрушив жизни обоих. Здесь же Тильд был королевским консортом, украшенным драгоценностями, явно любимым и уважаемым. Эндрю почувствовал, как к горлу подкатывает истерический смех. — Посмотри на себя, — продолжал король Роджер, поднимаясь с трона. — Ты исчез на три дня. Три дня! Наследный принц Веснински достигнет совершеннолетия через два месяца, и ты должен будешь там быть! Ты должен будешь предстать перед ним и добиться его расположения! А ты что сделал? Роджер спустился по ступеням и остановился перед Эндрю. Он был высок — почти на две головы выше коленопреклонённого омеги. Его взгляд скользнул по телу сына, по мокрой толстовке, по плечам, которые обтягивала грязная ткань, и нахмурился. — Что ты сделал со своим телом? — внезапно спросил он, и его голос изменился. Исчезла ярость, появилось что-то новое — недоверие, смешанное с отвращением. Эндрю промолчал. — Я спрашиваю, что ты сделал со своим телом, Эндрю, — повторил Роджер. — Посмотри на себя. Эти плечи. Эти руки. Ты рельефный, как наёмник. Тело омеги не должно быть с рельефными мышцами! Альфа тебя трогать за что будет? За бицепс? Эндрю моргнул. «Ахуенно, — подумал он. — Они ещё и своего сына собираются выдать замуж за гея. Тут вообще, блять, все геи. Я попал в ад для гомофобов. Сет бы оценил». Но вслух он сказал другое. Он поднял голову, встретил взгляд короля и произнёс: — Я ударился головой и стал дурачком. Отдавать меня замуж — плохая идея. В зале повисла гробовая тишина. Роджер открыл рот, закрыл, снова открыл. Тильд ахнул, прижав ладонь ко рту сильнее. Стражники переглянулись. Где-то в углу кто-то нервно кашлянул. — Что? — переспросил Роджер. — Дурак, — повторил Эндрю с каменным лицом. — Головой ударился. Замуж нельзя, потому что я начну раздеваться прямо на церемонии и кидаться едой в гостей. Роджер побагровел, потом побледнел. Тильд вскочил с трона. — Нужно позвать лекарей! — воскликнул он. — Эндрю, что с тобой? Ты ведь был кротким и послушным! Ты играл на лютне, ты пел, ты танцевал! — Река холодная, — объяснил Эндрю. — Мозг повредился. Теперь не кроткий. И не послушный. Вообще. Роджер медленно опустился обратно на трон. Его лицо было выражением человека, который пришёл на важную встречу, а ему предложили разгадывать кроссворд. — Мы вызовем лекарей, — сказал он наконец. — Тебя осмотрят. И если ты симулируешь... — Не симулирую. — Ты ответишь за этот побег, — закончил король. — А пока ты будешь заперт в своих покоях. До самого дня рождения принца Веснински. И ты поедешь туда, даже если мне придётся везти тебя в клетке. Эндрю пожал плечами. Стражники подняли его и поволокли прочь из зала. Когда его выводили, он бросил последний взгляд на Тильду. Консорт смотрел на него с выражением глубочайшей растерянности, и в этом взгляде было что-то почти человеческое — не гнев, не ужас, а странная, непонятная печаль. Эндрю не стал думать об этом. Его провели по коридорам, вверх по лестницам, и наконец впихнули в просторные покои с зарешёченными окнами. Дверь захлопнулась. Ключ провернулся в замке. Засов задвинулся. Он остался один. --- Комната была большой. Кровать с балдахином, туалетный столик с серебряным зеркалом, шкаф с одеждой, письменный стол. На столе — чернильница, перо, стопка чистой бумаги и кожаный дневник с закладкой. На полу — мягкий ковёр. На стенах — гобелены. В углу — лютня, прислонённая к стулу, аккуратная, с инкрустированным перламутром. Инструмент, который явно любили и за которым ухаживали. Эндрю подошёл к окну. Решётка. Каменный подоконник. За окном — внутренний двор, далеко внизу. Прыгать не вариант, если только он не хочет сломать обе ноги. Он отошёл от окна, стянул мокрую толстовку и повесил её на спинку стула. Потом сел на кровать и закрыл глаза. В его голове крутилось слишком много мыслей. Первое: он не в своём мире. Это очевидно. Два солнца, эльфийские уши, замки, стражники — всё это не галлюцинация и не сон. Он пробыл здесь достаточно, чтобы убедиться: реальность. Дерьмовая, но реальность. Второе: его приняли за принца. Принца-омегу, который сбежал от брака. Эндрю не знал, куда делось сознание прежнего владельца этого тела, но судя по дневнику, который он нашёл на столе, тот действительно хотел сбежать. Третье: его собираются выдать замуж за какого-то драконьего принца. Какая-то важная политическая сделка. И Эндрю — разменная монета. Четвёртое: он — омега. Что бы это ни значило. Книги в библиотеке должны дать ответы. Пятое: он чувствует себя трезвым. Абсолютно. Химическая вата исчезла. Никаких таблеток. Никакого судебного предписания. Только чистый, острый, как лезвие, разум. Эндрю открыл глаза и взял со стола дневник. Пора было узнать, в чьём теле он оказался.