Теория «Визави»

Ли Донхеку девятнадцать. Казалось бы, золотое время, впереди самый многообещающий год: школа миновала, желанные университеты готовы раскрыть двери для поступивших, встречи с друзьями ожидают свое вырванное из повседневных забот время, юношеский максимализм все еще кипит в крови как остаточное явление, заглушающее просыпающуюся «взрослость», и жизнь стремится окунуться в полную неопределенность. Но Донхек, из всего перечисленного, полностью тонет в последнем. Он не хотел по-настоящему начинать жизнь заново после выпуска. Но сейчас все ощущается именно так. В его представлениях должно было быть все по-другому: уроки сменяются парами, прогулы перестают сопровождаться воплями учительского отдела, он заселяется в мелкую квартирку рядом с университетом, а в Пусане оставляет родную частичку себя, куда он будет возвращаться. Но Ли не учел – планы должны были свершиться «если бы не». И это «если бы не» кардинально перевернуло быт, да и самого парня тоже. Оно нещадно выбило его из равновесия, о котором Донхек вряд ли в свои годы что-то знает, но менять один хаос на другой, незнакомый, скрытый под фразой «так будет лучше», пугает. Пугает как целые годы могут стереться за считаные часы сборов чемоданов, позже погружаемых в багажник маминой машины, и минуты, за которые прежний, теперь проданный дом скрывается из виду в наспех протертых боковых зеркалах. С одной стороны, наверняка нужно радоваться, что личный кошмар отдаляется все дальше, но в груди ноет несправедливость. Сбегать должен «кошмар», а не Донхек. Капот тем временем прогревает еще не ослабшее солнце, рассыпая свои лучи, падающие на покрытый краской металл и ухудшающие видимость дороги. В салоне разрастается духота, отчего окно опускается вниз, а женщина, вопреки ворвавшемуся уличному шуму, лишь громче делает радио, подпевая известной всему ее поколению песне. Ее высокий голос звучит треснуто, через раз попадает в ноты, заглушается легкой хрипотцой усталости и давит на уши Донхека, и на окружающих за окном, по его мнению, тоже. Он все-таки не выдерживает и ворчит, перебив строчки песни: — Мам, у тебя голова не трещит? Сделай потише. — Хеки, — она, от неожиданности мелко вздрагивая, реагирует на голос, который не пробивался с самого утра. Поправляет солнцезащитные очки, передавившие переносицу, и все же снижает громкость только что сменившейся песни, — хочешь, переключи на что-нибудь свое, — взгляд то и дело прыгает на угрюмый профиль своего сына. Она беспокоится, оттого пытается создать иллюзию спонтанного путешествия, а не, прямо говоря, побега от назревающей проблемы. — Настроения нет, — это еще мягко сказано. — Понимаю, — она зажевывает треснувшую губу и сомневается стоит ли говорить то, что все это время зудит в груди. — Прости… — машина замирает на перекрестке. Руки обессилено спадают с руля. — Ты, наверное, злишься на меня. Просто хочу, чтобы ты услышал… Мне жаль, что нам пришлось так вырваться, Хеки, слышишь? Знаю, мало кто будет рад таким резким переменам. Но, если против них мы не можем пойти, то стоит попробовать их принять, разве не так? У меня есть предчувствие, что переезд к лучшему… Он хочет ее перебить еще в самом начале, но дает выговориться. Знает, что слова сидели в женщине с того дня, как он приняла окончательное решение. — Мам, я все понимаю, — не лжет потому, что понимает даже больше, чем хотела бы сама женщина. — Не злюсь на тебя и точно не обижен, — голова льнет к спинке сиденья, и глубокий вздох все же слетает с уст. Донхек на мать так и не смотрит – не хочет чтобы его потерянность была настолько очевидной. — Просто сильно устал. — Хорошо. Посчитала, что мне все же нужно было сказать… Не переживай, скоро уже приедем. Квартира небольшая, но просторная, и район благополучный. Думаю, тебе понравится, — тонкие губы трогает слабая нежная улыбка, звук радио остается приглушенным и теперь спокойно разливается по автомобилю, не стремясь дребезжанием динамиков усилить головную боль. Донхек не испытывает ни капли злости к матери, он все понимает и без ее слов. Знает, что женщина никогда бы не сорвалась с насиженного обжитого уголка на новое место работы, беспрекословно забирая с собой сына и сжигая любую память об их семье в родном городе. Даже если и предложение было на самом деле, оно провалялось в архиве какое-то время, пока тяжелое решение приживалось в голове и обрастало аргументами своей неминуемости. Донхек знает, что неозвученной истинной причиной является отец, что начал все чаще к ним наведываться и выпрашивать деньги на нескончаемые попойки, а то и вовсе предлагать вернуть семью. Пара попыток связаться по телефону с сыном, жизнь которого если интересовала горе-родителя, то слишком давно, и жаловаться на бренность жизни не увенчалась успехом. Ли за словом в карман не лез и не скрывал характерную ему красноречивость. Маму же было достать легче. Перемены были заметны, хоть их и старательно пытались скрыть. Напряжением, преследующим женщину, пропахли каждый уголок и складирующая пыль щель квартиры. Поэтому переезд был просто остаточным выводом, а вдавленная педаль газа в автомобиле – точкой, завершающей очередную главу в жизни Донхека. Юноша продолжал оглядывать многоэтажки неизведанного города через стекло и натягивать капюшон толстовки на голову в попытках заглушить голос матери с водительского сидения, для которой спокойно сидеть под начавшуюся любимую аудиодорожку было сравнимо с катастрофой посерьезней, чем их «побег». Думая об этом, затаившуюся в горле усмешку Ли сдержать не смог. Может все правда «к лучшему»? Захлопнуть дверь перед невысокой постройкой, где ютилась новая квартира, было сравнимо с пересечением финишной черты. Правда, Донхек не знал, что же он выиграл. Район действительно оказался тихим и мелким. В вечернее время удалось встретить бабулю и группу подростков, которые спешили домой, при этом максимально тянули время, чтобы как можно дольше не покидать компанию. Интересно, у Донхека тоже так может быть? И дом, и время, и дружная компания, и желание остаться. Вопрос спорный. Оставив сумки в тесной прихожей, он снует по комнатам, непринужденно оценивая светлый интерьер, и лениво приземляется лицом в подушку, взбивая тонкий слой пыли, до которой ему нет никакого дела. За дверью не утихает мать, обживаясь в холодных стенах: ее шаги более уверенные, голос смазан усталостью, но все равно звучит ярче – она не вслушивается в шорохи снаружи, страшась услышать грубый стук бывшего мужа. От этого по коже пробегают мурашки, и Донхек впервые чувствует что-то слабо напоминающее спокойствие.

***

Осень охватила окрестности уже как несколько дней, но выбирает об этом не заявлять. Горожане продолжают кутаться в легкие кофты, изредка по вечерам ныряя в распахнутый утепленный верх или шарфы. Донхек у окна учебного заведения, подперев голову, наблюдает, как один из таких слетает с шеи маленькой девочки и падает в темную лужу, сразу теряя свой насыщенный желтый цвет. Тоска и звонкий плач ребенка долетают до аудитории и совсем не клеятся с какой-то легкой поп новинкой, звенящей в одном спрятанном наушнике. Но это лишь нюанс, который парень решает игнорировать. На прошлой паре он пересчитывал слова-паразиты, заражающие монолог неопытного преподавателя, а потом сладко спал на единственной тетради, которую удосужился взять с собой. В этот раз, избегая суровости лектора, род деятельности пришлось сменить, поэтому песни в плейлисте крутились без перерыва. Отрезвляющим, как сквозящий осенний ветер, оказался толчок в плечо и стук выпавшего из уха наушника, что выбивает из Ли нецензурную брань, благо не вслух. Приятную мелодию заменило тяжелое дыхание опоздавшего и гряда его же тихих извинений перед Донхеком, на которые Хек не тратит ни грамма своего внимания, и пристально изучает лицо, что видит впервые. Вывод напрашивается один – парень с другого смежного направления. Незнакомец, внешним видом смахивающий на прилежного отличника, торопливо вытаскивает помятую и абсолютно пустую тетрадь, что Ли мысленно веселит, ведь сидящий рядом вызвал впечатление человека гораздо более собранного и непофигистичного, нежели он сам. Об этом кричали аккуратно уложенные осветленные волосы, миловидное лицо с проявившимся от спешки румянцем, белый свитер с разбросанной вышивкой мелких цветов, который, кажется, выглядел еще нежнее около черной кофты Донхека, замком которой он теребил в данный момент, оглядывая этот ураган напротив. — Прости еще раз, вот, держи, – протягивает выроненную вещь. — Да… Пунктуальность не мой конек, — парень неловко потирает затылок, стыдясь такого первого знакомства. — Забей, — Донхеку побоку становится в ту же секунду. С места не сбил – и на этом спасибо. Он намеревается вставить наушник обратно и по-прежнему окунуться в свои думы, но его вновь обрывают. — Я ничего важного не упустил, пока бежал сюда? — Спроси кого-то еще, я его не слушал, — кивает в сторону первых рядов, имея в виду преподавателя. — Ну, значит, не упустил, — юноша считает это подтверждением того, что неспокойное начало дня не смогло сильно отразиться на учебе, поэтому его тело окончательно расслабляется, позволив загнать побольше кислорода в легкие. Донхек давно перестал отличаться ярым дружелюбием, и сейчас он не находил весомых причин менять себя, поэтому успел вставить оба наушника в уши до того, как сосед еще что-то скажет. По окончании он стремится быстрее покинуть аудиторию, забыв вещь, которой удавалось хоть как-то скрасить мучительные часы лекций. Но вернуться он не успевает. Чехол с парой наушников появляется перед носом на ладони того самого соседа. — Ты забыл, — он все еще улыбается мягко, солнечно. От чего Ли в голову ложно заседает желание прищуриться. Небо частично затянулось облаками, так что выглядеть это будет действительно странно. — Спасибо, — Донхек забирает пропажу и почему-то не уходит, подбиваемый ускользающей возможностью скрыться. — Меня, кстати, Ренджун зовут, — он тут же нарушает возникающую тишину, не дав ей осесть на плечи и придавить неловкостью, которую Ренджун всем сердцем ненавидит. Он заглядывает в карие глаза и дружелюбно протягивает свою ладонь. Ли застывает, посмотрев на нее. За прошедшие дни он так и не обзавелся хорошими знакомыми, тем более друзьями, ограничиваясь уважительными приветствиями, слабыми ответными кивками да и только. Пока все вокруг активно проживали свою социальную жизнь, вливались в окружение, Донхек до сих пор чувствовал себя жертвой обстоятельств, временно замкнутой в невидимой банке. Но, если мы не можем пойти против перемен, не легче будет попробовать их принять? — Донхек, — решается пожать протянутую ладонь, меняя выражение лица на более снисходительное, стараясь не выдать свое замешательство и чрезмерную задумчивость. Не хватало с первого же знакомства засеять недопонимание. — Приятно познакомиться, — Ренджун выдыхает, хватается за ремешок сумки и торопится продолжить, — мне показалось, что я смутил тебя своим появлением. Я сам еще плохо освоился – предыдущие дни пришлось прогулять. В общем, неловко вышло… — Не волнуйся, все в порядке. И за это, — Донхек указывает на наушники, тут же пряча их в кармане, — спасибо. Может это и правда к лучшему. Донхек старается принять эту мысль, когда он обменивается еще парой слов, после оказываясь в кафе, куда его притащил Ренджун, под предлогом знакомства и вкусных свежих десертов. Тех, что близкий знакомый всегда любезно продает ему по более низкой цене. Сегодня, к их счастью, именно его смена. Донхек не пререкался, понял, что если и решил нырнуть в новую жизнь, то придется барахтаться. Тем более поесть за пределами стен, пропитанных нудным учебным процессом, не было такой уж плохой идеей. Заведение встретило их шумом посетителей, жужжанием массивных кофейных машин и запахом свежей выпечки. Уют пропитывал помещение целиком, разлетался по столикам с каждой кружкой какао экстремально заполненной маршмелоу по просьбе клиента или строгим американо в паре с куском чизкейка. Из колонок звучала спокойная мелодия. Она заставляла двух барист временами пританцовывать в такт припеву и периодически заглушалась колокольчиком входной двери. Ренджун как никто другой вписывался в эту атмосферу расслабленности и комфорта. Он уверенно подошел к кассе, счастливой улыбкой озаряя украшенные в честь наступившей осени прилавки, и подозвал, судя по всему, того самого знакомого: — Джено! На имя поворачивается парень, отрываясь от разговора с девушкой в схожем брендированном фартуке. — Привет, Ренджун. Как отдохнул загородом? — он сверкает рядом ровных зубов и отбивает кулак юноше, что навалился на столик с разложенными меню. — Лучше не спрашивай. Я тебе говорил, что нужно еще постараться, чтобы отдохнуть с моими родителями. Это пытка, — театрально протягивает он последнее слово. — Помню. Не вешай нос, сейчас вольешься в учебу, и в голове уже будут другие заботы, — Джено щелкает друга по носу и закатывает рукава рубашки готовый принять заказ. — Тебе как обычно? — Я сегодня привел к вам нового гостя и хочу его угостить, так что сделай нам свой фирменный имбирный чай и выбери два самых свежих и хрустящих фисташковых круассана для меня и Донхека. — Будет сделано. Примем все ваши пожелания, — парень подмигивает Ли, пока тот отрывается от рассматривания страницы меню с красочной надписью «новинки месяца». — Надеюсь, тебе здесь понравится, Донхек, добро пожаловать, — он проводит оплату и отправляется выполнять заказ. Ренджун ведет их к небольшому столику у окна, где ему больше всего нравится сидеть, особенно вечером, когда он ждет Джено со смены, и они обсуждают все, что приходит на ум, и опускается на стул. — Не стоило, — Донхек повторяет за ним, спускает капюшон толстовки и смахивает слабо вьющиеся темные пряди, пытаясь добавить внешнему виду больше порядка. — Брось, это в честь нашего знакомства. Тем более я подпортил нашу первую встречу и считаю, что ты обязан попробовать их имбирный чай. Я здесь в округе обошел все заведения. В итоге лучше не нашел, — Ренджун достает телефон и, не удержавшись, делает пару фотографий зала и городского вида. — Ты часто тут бываешь? То есть здесь, — Ли бросает взгляд на оживленную улицу, — в этом районе. — Ага, я живу относительно недалеко отсюда и часто прогуливаюсь здесь с Джено в свободное от занятий время. А ты разве не местный? — лицо мило вытягивается в удивлении и внимательно устремляется на Донхека, не скрывая желания узнать о нем побольше. — Нет, я переехал сюда только в конце лета, поэтому пока мало что знаю. — Ясно. Если захочешь, могу помочь тебе адаптироваться и привыкнуть к новому городу. Можно и Джено с собой брать, а то он скоро пылью покроется на своей работе. — Как хочешь, мне все равно, — дает свое завуалированное согласие Донхек и мелко вздрагивает от неожиданно оказавшейся рядом девушки. Она держала в руках две тарелки с выпечкой и собиралась поставить их перед изголодавшимися студентами. — Вы давно знакомы? На первый взгляд кажется, что да. — Не сказал бы, — Ренджун не забывает поблагодарить работницу и носом втягивает аромат теплого хлеба. — Мы познакомились года два назад. Я проспал уроки и не придумал ничего лучше, чем прогуляться здесь и принести домой чего-нибудь сладкого. Джено тогда только поступил в универ и устроился сюда. Ему тогда пришлось помогать мне с выбором. И мы не прогадали, мама слишком полюбила те пирожные и год заставляла меня их покупать. Сначала мы просто обменивались приветствиями, а позже и разговоры как-то завязывались. Вот так и начали общаться. Мама, кстати, теперь видеть те пирожные не может, — посмеивается и пачкает рот в нежном креме, кусая круассан, — но я здесь остался постояльцем. — Выходит, для тебя уже это больше, чем просто кафе, — Донхек делает первый укус, не выдержав урчание живота, и млеет от вкуса первой за день еды. На стол вовремя опускается расписной чайник с чаем и две чашки. Ренджун хватается разливать напиток, попутно поддерживая разговор: — Можно и так сказать. А у тебя как? Много друзей осталось в прошлом городе? — Было несколько, — опрометчиво делая глоток горячего чая, Ли позволяет температуре укусить свой язык. Он тихо шипит и держит кружку в руках, раздувая исходящий пар. С кипятком обжигает и слабая печаль, пропадая в плескающемся напитке, на который Донхек продолжает дуть. — Почему «было»? — улыбка парня гаснет. — Вы больше не общаетесь? — он запоздало осекается, думая, что лезет не в свое дело, и с ним наверняка не захотят делиться, но по ту сторону слышится расслабленный голос. — Решение переехать было… спонтанным, так сказать. Так что я с ними даже не попрощался. Исчез, и все. — Правда печально. Ты можешь попробовать списаться и поговорить с ними, жизнь всегда очень спонтанна и часто выходит из-под контроля. Они должны понять. — Не знаю… Не хочу рассказывать им причины, мы не были так близки, — за вздохом следует глоток, в котором раскрывается вкус сладкого чая с еле заметной горчинкой и четким послевкусием имбиря. — И правда вкусный. — Еще бы, можешь считать меня экспертом в этой теме, — Ренджун помогает отпустить неприятную тему и искренне радуется, что попал своей рекомендацией в самое яблочко. Он закатывает глаза и шепотом добавляет, — Ладно, и Джено тоже, все-таки это его рук дело. Не честно будет его обделять. Они вместе посмеиваются. «Может это к лучшему». Уже в стенах дома, когда время близится к вечеру, заперевшись в комнате, Донхек вспоминает эту приятную беседу. И, на удивление, ни о чем не жалеет. За те часы, в груди вспыхнула забытая беззаботность, будто Ренджун наконец поделился кислородом, и угольки за прочной оградой ребер начали распаляться вновь. Новая глава жизни никогда не обещала сплошную тоску и серость, хоть Донхек и чувствовал только это, расставаясь со старым домом и кружащего рядом с ним же кошмаром. Ренджун не давил, поддерживал разговор и внимательно слушал. Ли много узнал о городе, о местных фишках, о живописных закатах и рассветах, которые можно встретить на окраинах, где кончаются высотки (на них Донхек хотел бы хоть раз взглянуть), и о фотографиях – больше всего именно о них. Этим увлечением собеседник горел, и настолько искренне, что это завело Хека в раздумья. Есть ли у него то, к чему хотелось бы возвращаться снова и снова, то, что хотелось бы любить так же, как Ренджун создание фотографий? К ответу он так и не пришел. Джено подсел к ним ненадолго, после того, как поток посетителей стих. Он быстро влился в беседу и поделился своим опытом переездов, стараясь прогнать те капли одиночества, что не смылись имбирным чаем с губ Донхека. Вернуться к работе ему пришлось так же резко, но попрощаться со студентами он все же успел. С Ренджуном Ли пришлось разойтись у автобусной остановки, где одного должен был затянуть общественный транспорт, а другого путь до первого в этом учебном году занятия по искусству фотосъемки.

***

Еще утром Донхек не помнил о намеченных планах на новый день, но сейчас, стоя в жилом районе, бывать в котором ему еще не приходилось, начинал о них задумываться. Он припоминает их договор с Ренджуном прийти к нему после пар и провести время за сериалами и просмотром фото-работ. К тому же, зачинщиком совместного времяпрепровождения был сам Ли, проявив желание взглянуть на результаты любовного дела новоиспеченного друга. Поэтому сейчас быстро находит контакт матери, пишет с просьбой забрать его по пути домой и вымаливает прощение за то, что не предупредил раньше, приправляя сообщение большим количеством красных сердец и слезных смайликов, пока Ренджун копошится в сумке в попытках найти ключи. Знает, что так женщина не в силах ругаться на сына, и нагло этим пользуется. Дверь открывается под звон кучи брелоков, красующихся на связке ключей. Проходя в просторную квартиру, Донхек скидывает сумку и осматривается, одновременно вслушиваясь в трепетания Ренджуна на кухне. Светлые тона, сохранившаяся, несмотря на мелкий бардак, просторность и уют. Сразу заметно – над обустройством здесь кропотливо работали. Все было рассчитано до мелочей и имело свое значение. Как рассказал юноша, протягивая Ли пару тапочек, его мама сама взялась за это муторное дело, не изменяя своей натуре перфекциониста, и это дало свои плоды. Донхек хотел бы ощущать схожее чувство тепла, но пока его комната напоминала бетонную коробку, обставленную мебелью, мечтающую перенять индивидуальность хозяина и стать обжитой. Хек, несмотря на это, даже не дотянулся до кочующего из угла в угол багажа. Свободное время ему нравилось тратить на зависание в гостиной, где он свыкался с бытом, не наполненным тревогой и фантомным раздражением, и проводил время с мамой, поэтому оплошность ему прощалась. Комната Ренджуна, наоборот, была обжита и пропитана годами взросления. Отражала личность парня расклеенными постерами из разных журналов, пушистым ковром, захламленным рабочим столом и полкой выше с маленькой коллекцией камер. Стеллаж у окна свидетельствовал об увлеченности каким-то неизвестным Донхеку сериалом, откуда актеры обязательно оставили автографы в блокноте, и хранил на верхних ярусах несколько книг на китайском, английском и корейском языках. Их точно давно никто не брал в руки, но к ним все равно прицепился взгляд Донхека, и он подошел ближе. — Ты все из этих прочитал? — Донхек, сложив руки за спиной, пытался интуитивно догадаться, о чем переплеты с китайскими символами. По обложке можно было утверждать, что у обладателя страсть к фантастике. — Нет, только те, что на китайском, это мои. А другие просто понравились мне внешне и я стащил их с кабинета Марка. Решил чем-то забить полки, так сказать. Может и прочитаю когда-нибудь, но английский, например, мне не поддается. — Марк это твой брат? — спрашивает, услышав незнакомое имя. — А? Нет, это муж мамы, они познакомились, когда мне было девять, и я с того времени привык называть его по имени. Вот и все. — Понятно, — возвращает внимание к стеллажу. — Если вдруг выучишь английский, расскажешь, — потеребив в руках мягкий брелок в форме кролика, он кладет его обратно. — Обязательно, — Ренджун запрыгивает на аккуратно заправленную кровать и отрывает ноутбук. — Что смотреть будем? Погоди, — он вскидывает голову на Донхека, который расстегивает любимую толстовку и опускает ее на стул, — или ты голоден? — Ну, может… перекусить бы не отказался. — Тогда можем приготовить рамен или заказать доставку. Что хочешь? — Давай рамен, — на что Ренджун радостно кивает и спрыгивает на пол, зазывая на кухню. Ли в приготовлении блюд был плох, поэтому основная задача легла на плечи Ренджуна, а Хека оставили по другую сторону баррикад наблюдать за процессом, чему он не был против. Зато сопровождал труды друга рассказами о жизни в родном городе, который очень того интересовал, неопределенности собственного будущего и серости нынешнего времени, где дни однолико сменялись один за другим. У Донхека были годы, когда яркость будней не гасла. Но, бывает, на плечи падает груз тех самых «перемен», будто мешающий уживаться в собственном теле, и, к сожалению, прошло недостаточно времени, чтобы эта тяжесть слетела легким перышком, словно ее и не было. Но юноша это воспринимает как очередной этап жизни, что сменится другим, как только подойдет к логическому концу, так что даже наслаждается этой скукой и плывет по течению, которое непременно успеет прокатить его по всем подводным камням. Наконец исчезнувший из жизни отец и постоянный хаос, что он с собой приносил, оставили неизгладимый след на душе, сильно ее ранив. Несмотря на все, Донхеку постепенно начинает казаться, что он на верном пути, когда они с Ренджуном набивают животы, перемывая посуду, его обрызгивают водой, во всю смеясь, а потом они смотрят пару альбомов и выпуски первого попавшегося в интернете шоу. На улице тем временем успевает стемнеть, а голову начинает клонить на чужое плечо. Может Ли и успевает прикрыть глаза, но раздается резкий звон входной двери. — Это родители. Подожди, — картинка на экране замирает, — я пойду встречу их и вернусь. Без меня не смотри! — Ренджун встает, и все, что огорчает Донхека в этот момент – пропавшее плечо, на котором ему только удалось удобно устроиться. Силуэт парня скрывается в коридоре. В руки лезет телефон с недавним уведомлением от матери, что она скоро заедет за ним, а в голову желание смыть напавшую сонливость. Донхек выходит с целью найти ванну, аккуратно приоткрывая двери, но раньше натыкается на упомянутый Ренджуном кабинет с книгами, куда в итоге и попадает. Небольшая комната заливает светом рабочее пространство с документами, разбросанными на столе, прикрытыми окнами, откуда завывает сквозняк, и крохотную зону для отдыха в виде удобного кресла. Раскидистый шкаф по левую сторону демонстрирует коллекции изданий разных жанров, рассмотреть которые Донхек не в праве себе отказать. Он проходит глубже. Замечая живописные корешки, похожие больше на произведения искусства. И все они на разных языках, многие из которых Ли даже не может распознать. Он склоняется ближе, держа руки за спиной, ведь их обдает жаром, как хочется прикоснуться к чужой вещи. Но он таких вольностей своей наглости не позволяет. Рассматривает книгу на французском и подмечает, что это наверняка ручная работа. Поодаль издания на английском языке, они выглядят проще, но оттого Донхек не считает их менее интересными. Тихий неожиданный стук за спиной заставляет мелко вздрогнуть и повернуть голову. В проходе стоит мужчина, опираясь на косяк двери. Ли его мимолетно оглядывает. Темные волосы, когда-то аккуратно уложенные, потеряли ту форму, что, по мнению Донхека, было даже лучше. Потому что вид итак был через чур вылизанный (аж тошнит). На лице брюнета застыла усталость, характерная для всех офисных клерков или, того лучше, недовольных жизнью людей (опять же, по скромному мнению Ли Донхека), и вскинутая бровь. Тело скрыто за официальным стилем, черные натертые ботинки кричат блеском, а Донхек лишь думает, как сильно они сжимают пальцы на ногах и деловито постукивают жесткой подошвой, что он, увлекшись, не услышал. Лицо парня характерно сморщивается, но он тут же свою задумчивость преодолевает и склоняет голову на бок, так же вскидывая бровь. — Здравствуйте… Ли Минхен, — напрягая глаза, по слогам читает мелкий шрифт бейджа на груди мужчины. Тот следом опускает взгляд и, замечая неприметную вещицу, устало вздыхает, снимает ее и кидает в рабочую сумку – забыл снять после работы. — Здравствуй, я так понимаю, новый друг Ренджуна. Что ты забыл в моем кабинете? — он опускает сумку на кресло, сторожащее дверь, и тут же сует руки в карманы, с интересом рассматривая мальчишку, который продолжает изучать шкаф. — Не подумайте, я пытался найти ванную комнату, а не обворовывать эту. Просто случайно заинтересовался книгами и заглянул. И, — все-таки разрешает себе посягнуть на этот начищенный деловой образ, — простите, но хочу заметить, вообще-то на столе наклеены стикеры на имя Ли Марка, — спокойно выдает Донхек, заставляя чужые черты исказиться в удивлении, но его все еще ничего не смущает. Это что, Марка только что отчитали в собственном доме? — Хвалю твою наблюдательность, но Ли Минхен – мое корейское имя, — Марк поверить не может, что сейчас стоит и начинает оправдываться перед наглым первокурсником, который пробрался в его кабинет и теперь здесь копошится без капли стеснения. Уму непостижимо. — Так вы иностранец? По вам и не скажешь, — Донхек наконец полностью поворачивается к мужчине, принимая схожую позу, и направляет ему все свое внимание. Марк оглядывает его с головы до ног и усмехается. Парень выглядит заспано, но это не убавляет в нем уверенности, несмотря на всю сложившуюся ситуацию. Он впервые видит такую личность в кругу потенциальных друзей Ренджуна и задумывается, как они смогли на чем-то сойтись. — Я родился в Канаде, но мой отец кореец, — Марку не удается понять, что происходит, и почему он чувствует себя как на расспросе, но мысленно соглашается с тем, что этот диалог – самое интересное из буднего гнусного дня. Он выдерживает долгий изучающий взгляд, сопровождающийся молчанием, и сдается. — Что? — Думаю, какое имя вам больше подходит. — Ну и? — Марк. — Его используют только близкие, — считает нужным обозначить. — Почему оно? — Второе вас старит, — звучит четко, без малейшего укола совести. Мужчина зависает на пару секунд от услышанного. Если Марк и поседеет скоро, то только от шока, конечно же. — Мне тридцать шесть, — получается более возмущенно, чем планировалось. — Приму к сведению. Мужчина никогда еще не слышал такого в свою сторону, но, видимо, этот парень решил сразить его наповал. Обычно люди не ленились обозначить, что Марк выглядит гораздо моложе своего возраста. Но когда все изменилось? Марк слабо прокашливается: — Если тебя интересует литература… — Ненавижу читать, — сразу обозначает Донхек, вызывая еще больше вопросов. — А вы? Разве возможно освоить столько языков? — Может и возможно, но я этим не занимался. Когда я еще жил в Канаде, я много путешествовал. Привозить сувениры из каждого места, как по мне, слишком типично, а вот в книгу можно заложить намного больше, — Марк складывает руки на груди и не сводит глаз с тех, что напротив. Он вдается в небольшие подробности, сам того не замечая. — Что же вас заставило выбрать Корею? — Донхек приковывает взгляд обратно к коллекции, осознавая ее ценность, и не думает прекращать баловать свое неизвестно почему возникшее любопытство. — Женился. Донхек резко вспоминает свою маму и их причину переезда. Взгляд опускается, сквозит задумчивостью, горой воспоминаний, намертво прилипшим к стенкам мозга. Где-то там же он слышит отголоски многочисленных скандалов и пьяных бунтов. Юноша цокает и произносит: — Да уж… любовь зла. Марка удивляет сказанное, но далеко не так, как могло бы, прозвучи оно в начале разговора. То, что у парня напротив острый язык, он понял, поэтому сейчас молча моргает, лицом отображая свой ответ – «Вот оно как». Донхек, понимая, что сейчас перешел все рамки дозволенного, замолкает, закрывает глаза и с досадой закусывает губу. Иногда он и сам становится жертвой своих слов. Он не хочет встречаться взглядом с мужчиной, который после подобного вряд ли будет пребывать в добром расположении духа. Иногда Донхек мечтает, что бы ему заклеили рот от греха подальше. В этот момент на телефон приходит спасительное сообщение от матери: она пишет, что подъехала, и напоминает сыну поторопиться потому, что не хочет дольше положенного противостоять усталости. А Донхеку это только на руку. Он тысячу раз благодарит женщину за все и срывается с места. — Прошу прощения, спасибо за беседу, но мне нужно бежать. До свидания, — кланяется он и за спиной оставляет недоумевающее лицо. Спешит в прихожую, попутно сообщая Ренджуну о том, что его уже ждут в машине. — Уже? — друг выходит с кухни, где также показывается невысокая женщина. — Мама хотела предложить нам совместный ужин, но, видимо, это будет в следующий раз. — Здравствуйте, спасибо за ваше гостеприимство, — Ли кланяется женщине, в которой отчетливо заметны схожие с Ренджуном черты, и принимается натягивать кеды. — Приятно познакомиться, Донхек. Жаль, что не успели познакомиться поближе. Будем снова ждать в гости, — ее глаза становятся похожи на полумесяцы, когда уголки губ поднимаются вверх. — Благодарю. И тебе спасибо, — он забирает сумку, протянутую юношей, и отбивает ему ладонь, — за то, что впустил. — Чушь не неси, — хохочет Ренджун, провожая скрывающийся на лестничной клетке силуэт. Выбегая на улицу, Донхек запрыгивает в салон и целует мать в щеку. Глубоко вздыхает, чем привлекает внимание женщины. Прислонившись к холодному окну, голова никак не может выбить вязкий фрагмент сказанного в кабинете. Ли думает, хотя скорее уверен, что «следующего раза» не будет. Ноги его не появится в этой квартире, в частности – перед Ли Минхеном. — Устал? — женщина глазами встречается с сыном и заводит машину. — По сравнению с тобой – ни сколько, — Донхек подпирает щеку, пока по салону разносится приглушенный смех. Он слышал его часто. Мать была взбалмошной с самого детства, такой и осталась. Любила шутить, была наполнена энергией, часто специально вводила Хека в краску и поддерживала много «дурацких» идей его подросткового времени. Хотела ли она скрасить трудное детство или всерьез не была подвержена предрассудкам взрослых? Только ей известно. Донхек же продолжал удивляться, как ей удалось сохранить этот блеск, несмотря на тяжелые испытания. — Ну уж нет, я не так плохо выгляжу. — Я не это имел в виду, — закатывает глаза парень. Она и вправду выглядела вымотанной прошедшим днем. Сейчас приходилось работать на сто десять процентов из ста, чтобы прижиться на новом рабочем месте, но она об этом молчала, а Донхек ждал, когда маска спокойствия спадет, и за ней вырвется шквал ругательств и негодований. Это было в ее стиле. — Это был дом твоего друга? — Типо того, мы познакомились вчера в университете. — Рада слышать, что ты начинаешь осваиваться. Если захотите притащиться к тебе, умоляю, подумай дважды. Твою комнату можно спутать с тюремной камерой, — беззлобно парирует она, не сводя глаз с дороги. — Думаю, там крыса повесилась. — Наша домашняя крыса умерла от старости лет пять назад, — как раз одна из одобренных донхековых подростковых идей. — Оу, я думала, мы забыли ее при переезде. На ее ответ юноша лишь мотает головой. Негласное правило «больше никогда не появляться перед семьей Ренджуна» рушится с крахом в тот же вечер, когда Ли, лежа на своей кровати, забитой подушками, одну из них вжимает в свое лицо. Ведь, вприпрыжку направляясь домой, он не вспомнил о кофте, которая осталась одиноко лежать на стуле. Погода была еще достаточно теплой, чтобы на это ему тоже не указать. Фатальной ошибкой в этой истории оказалось написать об этом самому Ренджуну, решившему прогулять подступающий учебный день. Он оказался в подобных делах парнем ответственным и никогда не отказывающим в помощи, даже если ее особо не выпрашивали. Друг моментально скинул Донхеку неизвестный номер, написав, что во второй половине дня Марк, который уже обо всем знает, будет работать из дома, поэтому Хек может прийти и забрать забытую вещь. Парень продолжал всматриваться в незнакомый набор цифр и пытался принять свою участь и факт того, что ему придется, как порядочному, воспитанному (к каким Донхек себя причислить не всегда мог) человеку, все-таки появиться перед мужчиной и принести извинения за свое хамство. Мысль наплевать на слова друга и вовсе не прийти, непременно, больше была по душе, но марать свою шаткую репутацию еще больше не хотелось.

***

Весь стыд, который старательно проявлял себя, насколько это вообще возможно в организме Ли Донхека, растворился на языке вместе с ментоловым леденцом. Парень звонил на пересланный ему номер трижды в желании поинтересоваться не сильно ли он потревожит рабочую атмосферу, если завалится в квартиру в скором времени, но его игнорировали, а последний вызов и вовсе сбросили, из-за чего грудь прогревало раздражение. Сейчас, пробравшись в дом, он стоял перед входной дверью, непринужденно перегоняя во рту конфету, и неотрывно зажимал звонок пальцем. Параллельно вспоминалось, как противно он дребезжит по ту сторону. Наверняка похоже на гудки его пропущенных вызовов. Донхек мог быть достаточно гадким, если хотел, и считал это скорее своим талантом и фишкой, нежели минусом. Пальцы спрятались в карманы, когда послышалось несколько щелчков, и дверь распахнулась. В проходе показалось недовольное лицо. Ли Минхен стоял босой, в мешковатой рубашке, расстегнутой на первую пару пуговиц, в свободных штанах, и полностью противоречил своему прошлому образу. Но расслабленному внешнему виду никак не удавалось перекрыть серьезность и сосредоточенность. Ими, казалось, был пропитан даже запах квартиры. Но мальчишку все равно устраивало больше (он никак не мог отклониться от привычки давать всему свою субъективную оценку). — Здравствуй. Жаль, Донхек был антагонистом такой солидности. Похлопав глазами, он вытащил из кармана еще один леденец и поднял его перед глазами: — Будете? — все, что осталось от планируемых утром извинений. Марк прикрывает глаза, не удерживает тяжелый вздох и отходит в сторону в пригласительном жесте, приложив телефон к уху и продолжив важный разговор. Развязывая шнурки, Донхек слышит, как голос стихает, в итоге прерываясь скрипом петель, – говорящий скрылся в своем кабинете. Так даже лучше. В комнате Ренжуна Ли проверяет все места, которых он касался, несмотря на то, что прекрасно помнит как положил кофту на стул, но там ее, как назло, не оказалось. А друг не торопился отвечать на сообщения, из-за чего Донхек зарылся пятерней в волосы, встав в центре пушистого ковра. Раздражение вылезает наружу закусыванием нижней губы. Он покидает комнату, которая так ему и не поддалась, и держит путь, в ту, что на самом деле представляется более коварной. В кабинете не слышно звуков, поэтому рука тянется ближе и костяшками пару раз бьет по дереву, после толкая его от себя. Донхеку не нужно много времени, чтобы найти единственного человека, к которому можно было здесь обратиться. Он сидит за столом, уткнувшись в ноутбук, его пальцы отбивают по клавиатуре деловое письмо и тут же отправляют его. Марк обращает внимание на Донхека. — Что-то случилось? — Я не смог найти вещь, которую оставил, а Ренджун мне не отвечает. Может вы знаете где ее найти? Старший просит описать потерянную одежду, одновременно нажимая на кнопку вызова в телефоне. Когда трубку поднимают, оттуда тихо доносится женский голос. Донхек застревает на моменте, когда слышит свое имя, и размышляет сколько раз Ренджун произнес его Господину Ли, заставив запомнить. Раздумья прерывает хлопнувший ноутбук. — У тебя есть в запасе полтора часа? — в мужчину врезается вскинутая бровь. — Джихе перед уходом по ошибке постирала ее с другими вещами. Сохнуть будет полтора часа, — поясняет. — Есть, но чем мне занять это время? Ренджун, как я понял, вернется не скоро, — Донхек складывает руки на груди, задумчиво хмурит брови. — Придется придумать, — мужчина поднимается с места, не пытается утаить, что его это тоже не особо радует и выходит. Донхек хмыкает, разворачиваясь на пятках, и плетется за ним. Раскрыв шкафчик, Хек перебирал все имеющиеся виды чая, переодически вчитываясь в корявые подписи на баночках, встряхивая стекляшки и ближе рассматривая вкрапления неизвестных бутонов и фруктов. Для него, на самом деле, они все выглядели одинаково. — Дай подумать, чай пить ты тоже ненавидишь? — раздается за спиной. В этот момент Донхек проклинает себя, за решение написать Ренджуну вечером, а того за выбор прогулять и куда-то уехать на весь день. — Не угадали, это относится только к чтению, сейчас у меня просто сложности с выбором. — Тот, что у тебя в руках, обожает Ренджун, — Марк кидает быстрый взгляд на поблескивающую емкость в чужих ладонях, подсказывает и нажимает комбинацию кнопок на кофемашине. Та в ответ начинает приглушенно жужжать. — Доверюсь его выбору, — дверки плавно закрываются, и Ли протягивает чай в немой просьбе заварить. — А вы жизнь тоже ненавидите, Господин Ли? — между тем невзначай интересуется, будто говорит о погоде. Марка выбивает из колеи неожиданный вопрос, он замечает, как с ложки в руках сыпется смесь засушенных лепестков, оседая на столешнице легкой россыпью. Мужчина смахивает ее. Донхека понять еще нужно уметь. — С чего ты это взял? — недоуменно. — Дома кофе вечером пьют только замученные жизнью люди. Зачем еще себя и других мучать этим зрелищем? Есть другие причины? — мальчишка невозмутимо кусает печенье, забавляясь возникшей напротив гримасой. Да-да, не показалось, Марка только что снова отчитали. — Как родители относятся к твоей, так скажем, слишком открытой прямолинейности? Донхек усмехается с попытки завуалировать слово «хамство» и признает, что у Господина Ли железное терпение. Такое Хек имеет соблазн испытывать. — С отцом я не общаюсь, так что ему плевать. А мама смирилась, но говорит, если мне взбредет в голову завести пару седых волос у старшего поколения, никогда и ни при каких обстоятельствах не упоминать, что именно она моя мать, — ответ звучит так легко, будто его приходилось озвучивать раньше множество раз. — Вы, кстати, не ответили на вопрос. — Нет, меня устраивает моя жизнь, и кофе вечером – это просто кофе вечером, — Марк протягивает кружку с готовым чаем. — Поверю вам на слово, — пальцы захватывают ручку перед тем, как поднести напиток ко рту. Он делает крохотный глоток и облизывает слегка обожженные губы, стараясь распробовать вкус. В напитке чувствуется сладость и привкус различных ягод. Сносно, вполне в стиле Ренджуна. — Лучше скажи мне, если ты не любишь читать, почему тебя так заинтересовали мои книги? Пространство кухни плавно перетекало в обжитую гостиную. Поэтому Марк, взяв готовый кофе и не задерживаясь за обеденным столом, проходит к дивану и опирается на его спинку, так же делая первый глоток. Жидкость горьковатая, непривычно ощущается на языке, но остающийся привкус кофейных зерен сглаживает все эти тонкости. Почему-то напоминает Донхека. Младший на первый взгляд такой же неугомонный, вечно протестующий, резкий, но при этом гармоничный и притягивающий. — Меня заинтересовали не книги, а их коллекционирование. Суть в самом процессе. Смотрите, — он выдвинул стул, ножки которого скользнули по плитке, задевая слух неприятным скрипом, и присел, — допустим, два человека собирают одно и то же одинаковый промежуток времени, точный вплоть до секунд. Но, несмотря на это, их коллекции никогда не смогут быть совершенно идентичными. Потому что это не о времени и вещах на самом деле. А о личностях владельцев. Взгляды двух людей неоспоримо индивидуальны и никогда не совпадут. Для каждого важны разные нюансы. Они вносят в них собственные черты, секреты, привычки, предположения о которых мне нравится строить. Может я так смогу разгадывать людей, кто знает. — Никогда не слышал, чтобы об этом кто-то рассуждал так глубоко. Как вообще до этого можно додуматься? — Я часто забиваю голову ерундой. Размышлял, пока не мог заснуть, — не врет Донхек, но вспоминает отцовские портсигары. Один из таких он стащил, когда был маленьким. Тогда и не спал, изучая его со всех сторон и пересчитывая хранящиеся в нем сигареты. Тогда и размышлял. Он по сей день напоминает о той личности, которая воспитывала его и проявляла искреннюю заботу, пусть и недолгое время. О той, которая не была разрушена алкоголем, но травила себя едким дымом. Портсигар Донхек хранил в кармане любимых джинсов, чтобы тот не попал на глаза матери и не спровоцировал ненавистные нравоучения. Ли вспоминает о нем не вовремя, за тканью перебирает его пальцами и роняет. — Ты куришь? — Марк реагирует сразу же, замечая на полу серебристый футляр с выгравированной на покрытии птицей, скептически оглядывая парня. — Нет, но сигарету выкурить могу, — лицо не выражает ни капли волнения или тревоги из-за произошедшего. Возможно место находится для еле ощутимой досады и мысли «Какая же глупость». — Это значит, что да, Донхек. — «Курю» – это что-то постоянное, а я вспоминаю об этой штуке, когда невыносимо хочется отстраниться от всего вокруг. — Зачем тогда носишь его в кармане? Думается, что занудность Господина Ли уже оседает на плечах или жужжит у уха, как надоедливое насекомое, от которого хочется отмахнуться и спрятаться под одеялом. Донхек глотает подстывший чай и закатывает глаза. — Его законное место в правом кармане именно этих джинсов. Ничего не могу с собой поделать. — Ты знаешь, что это отговорки. Бросай это дело, ничего увлекательного и притягательного в нем нет. — Знаю только, что вашу занудность, кстати, мне удалось отгадать. Значит, моя теория работает, — Донхек победно ухмыляется. — Когда ты научишься разговаривать со взрослыми? — на секунду все же теряет терпение. Марк предполагает, что очень нескоро или никогда, и невзначай задумывается о том, что его не интересует ответ, вопрос больше риторический. — Может быть никогда, а может… когда докурю из этого портсигара последнюю сигарету, — Донхек, не успев договорить, зажмуривается. Ветерок, пробившийся через шторы, освобождает путь опускающемуся солнцу. Свет падает на лицо, целуя смугловатые щеки и подсвечивая растрепавшиеся волосы. Ясные дни начинают стремительно сокращаться, но осень напоследок награждает жителей насыщенными закатами. Ренджун описывал их с восхищением, рассказывая, как сначала на курсах недооценил задание передать эту красоту через объектив. — Господин Ли, — после полученного в ответ мычания Донхек продолжает, — вам удавалось взглянуть на осенние закаты вдали от города? Многие местные говорят, что это не сравнится с видом из окна или с улицы, забитой застройками. Марк смотрит на профиль мальчишки, глаза которого слезятся от теплых ярких лучей, но продолжают жадно разглядывать небо. Удивляется, как быстро в нем пропадает дерзость, и по этому понимает, что парню очень хочется знать ответ. — Ренджун вытаскивал нас к реке Хан раньше несколько раз. — Вам понравилось? — младший замечает, как мужчина морщится от горькости самого насыщенного последнего глотка и задумывается над вопросом, опуская кружку. — Было неплохо, но на открывающихся видах я внимание не заострял. Слишком много для такого суеты вокруг. Возможно, будь это рабочие отъезды – рассмотреть удалось бы получше. Донхек замечает в конце едкий сарказм, не адресованный ему, но не успевает ничего ответить. Разговор резко прерывается звонком телефона. Марк убирает кружку в раковину, сообщает когда и откуда нужно взять толстовку и, торопясь ответить, скрывается в кабинете. Донхек забыл почему он задержался, диалог вышел затягивающим. Но мужчина так и не возвращается. Парень вскоре забирает свою вещь, натянув кеды, топчется у входной двери и все же выкрикивает благодарность за уделенное ему время, неуверенный, что его услышали, прощается и уходит.

***

Решение пройти пешком пару остановок возникает сразу же. Ни музыка, ни окружающий гул не помогают расслабиться. Донхек даже заходит в магазинчик с мигающей вывеской и покупает у милой пожилой женщины пуноппан в попытках хоть чем-то себя отвлечь. Внутри что-то, не переставая, зудит. Сердце заходится в более быстром ритме. Ли эти приступы мечтает из себя с корнем вырвать. Неконтролируемое ощущение не прекращается за порогом дома. Ли выясняет, что квартира еще пустует, захватывает яблоко с кухни и запирается в комнате. Ужинать после выпечки он не хочет, распалившаяся тревога аппетита не навевает, да и мать вернется поздно. Чувство, схожее с сильным беспокойством, побуждает разобрать часть вещей, указать, что пустующий стол все-таки принадлежит юноше, стены не сдавливают мрачностью, а на кровати действительно проводят вечера, когда рабочее место надоедает. Шкаф наполняется одеждой. Донхек задерживает внимание на своей кофте. Рассматривает ее, подносит ворот к лицу, вдыхая непривычный запах кондиционера. Чужого, какой семья Ли никогда не брала. Он приглушенный, не раздражает нос, что радует. После замечает, как пальцы крепко стискивают эту самую ткань, неконтролируемо дрожат, и крепит вещь на вешалку, захлопывая дверцу. В груди все еще зудит. Парень падает на кровать, вытирает лоб от проступившего холодного пота, губы тыльной стороной руки от яблочного сока и подхватывает телефон. Бессмысленное перелистывание дисплея слабо отвлекает и приводит Донхека в социальные сети Ренджуна. Он подозревает, что найдет в них больше сделанных им фотографий, и оказывается прав. В причину такой надобности он не углубляется. Из любопытства Ли нажимает на аккаунт и начинает его неспешно листать. Его владелец непременно стремится запечатлеть все подряд. Там Донхек находит личные фото, начиная с обычных селфи, заканчивая другом на фоне красот некоторых стран, в которых ему удалось побывать, и самодельными фотосессиями. Там же проскакивают природа со всеми своими мелочами, уличная жизнь, памятные моменты с друзьями и даже фото самого Донхека с Джено, сделанное недавно в той кофейне. Ниже находятся фото с семьей. Ли на них останавливается. С экрана на него смотрит мама Ренджуна, Госпожа Хуан Джихе, как твердит надпись снизу. Она держит в руках бокал вина в одном из колоритных ресторанов Сеула. Ее лицо выглядит более серьезным и колючим, нежели тогда, когда Донхеку удалось увидеть ее лично, но не менее красивым. На следующем фото черты смягчаются, будто женщина только поняла, что на нее направлена камера сына. Следующий снимок заставляет парня перестать хрустеть, пережевывая спелый фрукт. Господин Ли, закинув ногу на ногу, отвлеченно разговаривает по телефону (что чересчур банально, думается младшему) все за тем же столом в ресторане. Юноша приглядывается и исследует точный профиль с хмурым взглядом, «заносчивой» укладкой и вселенской деловитостью. На этом просмотр не заканчивается. Он ищет больше фотографий мужчины (из любопытства, определенно). Хочет узнать выглядел ли он хотя бы раз проще. Их оказывается мало и многие из них, подозреваемо, сделаны втайне, сохранив в себе жизнь, реальность картинки и фрагменты, которые глазу Донхека кажутся незнакомыми, может, неестественными. Но есть и те редкие, где старший позирует, улыбается или, наоборот, с укором смотрит на Ренджуна, устав от маячащей перед глазами вспышки. Ли возвращается на главный экран мобильного. Ему скучно, в носу до сих пор стоит запах чужого кондиционера, а зуд в груди не стихает и начинает поглощать все тело. Перебить его больше нечем. Мальчишка не был бы собой, если бы в подобные моменты не совершал необдуманных вещей. Именно поэтому он вспоминает оборванный разговор, несмотря на поздний час, находит номер, набранный за день трижды, и без раздумий жмет на вызов. Трубку, на удивление, поднимают. Донхек, притихнув, закусывает губу и ждет, вслушиваясь в любые звуки динамика. В какой-то степени он этого не ожидал. Но вопросительное «да» на другом конце резко прибавляет в нем смелости и сил не показаться встревоженным. — Я думал, вы не поднимаете неизвестные номера, как это было сегодня днем, но, видимо, вы можете быть более снисходительны. — Донхек? — мужской голос звучит удивленно. — В точку, — зажав телефон плечом, парень прицеливается и закидывает огрызок в мусорное ведро возле стола. — Зачем ты мне звонишь? — Мне скучно, — «и приходится переживать приступы тревоги, в попытках сбежать от которых я иногда принимаю идиотские решения» мог бы добавить он, но ограничивается озвученным. Разобранные сумки все же ответ как никогда подтверждали. Возможно, если бы звонок сбросили, Ли бы начал в прямом смысле плевать в потолок. — Позвони Ренджуну, вы вроде как дружите, — Марк как обычно был прикован к креслу в кабинете, где его реже беспокоили, хоть время действительно было уже не рабочее. Услышав раздражающий под конец дня звон, мужчина хотел отключить и отбросить телефон подальше, но теперь сидел в замешательстве и бессилии спрятать ползущую на щеку ухмылку. Ситуация отнюдь была непривычная. — Он писал, что на курсах его завалили теорией, поэтому отвлекать его от важных дел будет совсем не по-дружески. А ваши дела меня несильно волнуют. — Ты издеваешься? — Я не пью кофе вечером, — парирует младший, стараясь дышать глубже и медленнее. — Во-первых общайся уважительно, во-вторых… — Или пожалуетесь моей матери? — перебивает. — Она, кстати, неизвестные вызовы никогда не поднимает. Тем более, если бы я вас действительно не устраивал, вы не давали бы мне поблажек. А я бы на вашем месте давно так сделал, не знаю зачем вы меня терпите. Марк молчит. Никому жаловаться он точно не собирался. Донхек прав, мужчину не задевает поведение младшего, даже веселит. По этой причине он сейчас расслабленно отклонился к спинке рабочего стула, изредка поворачиваясь на нем из стороны в сторону, и отклонил голову назад, дав впервые за день шее расслабиться. Донхек его забавляет. Даже очень. — Что ты от меня хочешь? — говорит спокойно и малость вымотано. — Почему вы даете мне поблажки? — Донхек ненавидел моменты, когда его вопрос игнорировали в угоду своему интересу, но сам слишком часто этим грешил. — Если бы я только знал… — Марку, в силу своей загруженности, обдумать этот вопрос не удавалось. Но, если сидеть вот так, закрывшись в кабинете поздним вечером, слушая дыхание абонента, который никогда до этого не возникал в последних вызовах, и ответить «почему?». Что такого особенного в Донхеке, что он вызывает у него лишь неподдельное удивление своей бесцеремонностью? Ведь этот звонок тоже является нарушением каких-то личных границ и правил. Каких именно – Марк тоже не мыслит, как и ответов на остальные вопросы. Когда молчание затягивается, юноша подает голос, вновь растерявший свою пущую дерзость, будто глубоко задумывается: — Знаете, что еще мне удалось в вас разгадать? — его приступ начинает постепенно стихать. Марк в ответ мычит и прикрывает глаза, ему интересно узнать. Взгляд мальчишки на некоторые вещи действительно бывает нестандартным, оттого его хочется слушать. — Вы устали от своей работы, ненавидите официальный стиль, ну может… кроме свободных костюмов, и сладкое, а еще постоянно сидите в своем кабинете. Подозреваю, что вы даже сейчас там. — Это все понятно по моей коллекции книг? — Нет, на самом деле. Обычная наблюдательность. Единственное место в вашем шкафу, где был беспорядок – полки с рабочими материалами, в кофе и в чай вы не добавили сахар и не стали об этом спрашивать, а на вашем столе были записки с обычными бытовыми просьбами на ваше имя. — А что насчет официальной одежды? — Она неудобная, считаю, ее никто не любит. В динамике слышится приглушенный смешок, и Донхек сам не замечает, как проявившаяся на лице улыбка образовывает на щеке ямочку. Ритм сердца выравнивается. Тревога все больше отступает, не одарив парня панической атакой, в случае которой он бы без промедлений скинул звонок и забился в угол своей комнаты, мечтая стереть себе и другим память. — Ты сам-то что-нибудь коллекционируешь? — Нет. В семь лет собирал жуков с улицы, но потом мама нашла эту банку, и на этом мой потенциал затух и все закончилось. — Почему именно жуков? — Марк не нуждается в описании, чтобы представить эту картину, поморщиться и проникнуться пониманием к матери Донхека. — А почему нет? Они прикольные, — он замолкает, и за ним следом погружается в тишину будто весь мир. Слышно только краткое дыхание в трубке мобильного, и почему-то оно позволяет парню подумать, что к нему прислушиваются. — Вообще моя «теория» не крутится вокруг коллекционирования, да и теорией не является так-то. Это всего-навсего детская выдумка и привычка строить кучи догадок о человеке, что мне нравилось еще с малых лет, и тогда я хотел дать ей название. Таким образом, хорошая наблюдательность и идиотское желание постоянно летать в облаках стали моей «теорией визави», — Ли оставляет телефон у уха на подушке и раскидывает руки на кровати, наконец окончательно расслабившись и прикрыв глаза. — Так что, получается, я вас немного обманул. — Тем не менее она работает. Почти, — Марк вспоминает слова младшего. — Ты что-то говорил о моем занудстве, это неправда. — Может и так, — бубнит Донхек. Напряжение в теле тихо растворяется, от чего начинает клонить в сон. Сожалеть из-за того, что он позвонил на неизвестный номер, он точно не будет. — Вообще я позвонил вам из-за того, что ненавижу оборванные разговоры, — произносит нерасторопно в силу резко нападающей после приступов слабости, — и еще в квартире хотел вам задать вопрос, но вы сбежали. — Ну и что за вопрос? — Я не могу сейчас вспомнить, — мозг младшего отказывается работать. — Согласно твоей теории, — говорит Марк, услышав на том конце глубокое зевание, — сейчас я могу разгадать, что абонент стремительно клюет носом и ему пора отключаться. — Господин Ли, все же я оспариваю то, что моя теория может быть где-то неправа. Парень завершает разговор, резко оборвав звонок, но это не мешает на обоих лицах отразиться скромной улыбке. Марк дослушивает ряд завершающих гудков, пока младший засыпает с наконец притихшей в груди тревогой, отвлекшейся на низкий отклик в динамике.