Всё бывает

На момент, когда всё пошло не так, Родни уже успел понять главное: древнее оборудование, которое «совершенно точно не должно было включаться само», включилось именно само. Потом был свет. Потом — ощущение падения. Потом — очень неприятное осознание, что помещение в котором он находился — исчезло, а вместо него он попал в ситуацию где вокруг ревели сирены, дрожал металлический пол и пахло озоном, гарью и чем-то очень похожим на смерть. Родни ударился плечом о переборку, выругался и, с трудом удержав равновесие, огляделся. Он стоял в узком проходе какого-то корабля. Не лантийского из тех что он встречал. И не земного. Стены были чужими, грубыми, органическими на вид, словно это судно собирали не инженеры, а крайне недоброжелательные биологи. — О, прекрасно, — процедил он, хватаясь за панель, которая тут же попыталась развалиться у него в руках. — Просто замечательно. Потому что чего мне не хватало в жизни, так это внезапной космической экскурсии. Где-то впереди грохнуло. Снова. И ещё раз. Родни, морщась, выглянул из-за поворота и оказался у огромного панорамного окна. С одного борта по кораблю рейфов по крайней мере Родни казалось, что архитектура внешне похожа на Рейфов, били синие вспышки энергетического оружия. С другого — тянулись белые разряды, от которых дрожали переборки. Корабль древних, огромный и изящный даже сейчас, когда был подбит и истерзан, висел в темноте почти неподвижно, словно из последних сил удерживал сам себя в целости. А между ними — хаос. Родни не любил хаос. Хаос обычно имел привычку быть смертельно опасным. Именно поэтому он, не мешкая, нырнул в ближайший боковой коридор, одновременно пытаясь понять, как, чёрт возьми, его сюда занесло и почему он всё ещё жив. Ответ на второй вопрос пришёл первым: потому что он был Родни Маккей. Если вселенная и умела что-то делать стабильно, так это то, что Родни оказывался там, где ему быть не следовало, и почему-то выживал. Он свернул за угол, увидел запертую камеру рейфов и остановился. Потом увидел, что внутри — несколько древних. Ну… людей похожих на древних. Потом увидел, что рейфы, судя по всему, собирались с ними сделать нечто очень неприятное. — Ну конечно, — сказал он в пустоту. — Потому что иначе день был бы недостаточно паршивым. Он вытащил своё табельное оружие, которое, к счастью, каким-то чудом всё ещё было при нём, и, не тратя времени на красивые речи, выстрелил в голову ближайшему рейфу через смотровую щель. Тот рухнул. Второй даже не успел понять, что происходит, прежде чем получил то же самое. Родни моргнул, посмотрел на два тела, потом на дверь камеры, потом снова на тела. — Я, между прочим, сейчас вообще-то импровизирую, — сообщил он пленным. — И вы мне должны будете огромную услугу за то, что я не умер в процессе. — Родни снова посмотрел на тела. — Надеюсь тому, что я сумел попасть есть объяснение. Один из древних внутри камеры уставился на него так, словно не до конца поверил собственным глазам. Родни заметил в них растерянность, усталость и ту особую, очень лантийскую собранность, которая бывает у людей, привыкших держать лицо даже тогда, когда мир рушится вокруг. — Да, да, потом познакомимся, — буркнул он, уже ковыряясь в панели. — Если я сейчас не открою эту дрянь, вы все тут останетесь в статусе «очень достойные, но мёртвые». Панель заискрила, попыталась его ударить током и почти победила. — Ах ты, уродство межзвёздное… Дверь наконец открылась. Из камеры выскочили люди, один из них сразу схватил какое-то брошенное оружие, другой помог раненому, третий уже что-то говорил на своём языке, быстро и чётко. Родни на бегу уловил лишь то, что они понимали ситуацию гораздо лучше, чем он понимал корабельную архитектуру. — Двигайтесь, — сказал он им на древнем, с акцентом, который, вероятно, мог бы оскорбить любого лингвиста в радиусе нескольких световых лет. — Быстро. И не стойте столбом, это вредно для моего здоровья. Они уставились на него с явным шоком. — Потом объясню, — отрезал он. — Сейчас, если мы не выберемся, объяснять будет некому. Дальше начался кошмар в его любимом стиле: беготня по узким коридорам, перекрытые переходы, заклинившие механизмы, искрящиеся панели и рейфы, появляющиеся из-за углов с пугающей регулярностью. Родни ругался. Без остановки. На вселенную, на рейфов, на древних, на сам корабль, на чью-то мать и на собственную судьбу. И всё это — на древнем. Причём на древнем очень сердито. Пока они пробирались к эвакуационному узлу, ему приходилось буквально удерживать корабль от окончательного развала. Он отрывал панели, соединял разорванные линии, перезапускал системы, проклинал всё подряд и один раз даже полез в шахту обслуживания, потому что «если я это не починю сейчас, то нам всем крышка, а у меня, между прочим, ещё куча дел, о которых я не успел пожалеть». Один из древних посмотрел на него так, словно видел нечто невероятное: человека, который одновременно спасает им жизнь, чинит биологический корабль и оскорбляет его на языке, которым, судя по всему, владел лучше, чем многие из них. Родни это не заметил. Он был слишком занят тем, чтобы не умереть. Когда они наконец добрались до нужного отсека, корабль рейфов содрогнулся от особенно мощного удара. Где-то рядом вспыхнуло пламя, и один из коридоров перекосило так, будто он решил немедленно перестать существовать. — Отлично! — крикнул Родни, втаскивая кого-то в джампер, в ангаре куда они все-таки добрались, Родни узнал сразу. — Замечательно! Идеально! Я, конечно, всегда мечтал о работе в стиле «побег из горящего ада», но можно было бы и без лишнего антуража! Он не помнил, кто именно первым оказался на борту разваливающего корабля древних. Кажется, кого-то тащили, кого-то поддерживали, кто-то ещё помогал ему с панелью управления. Потом была последняя вспышка, резкий толчок, и где-то позади рейфовский корабль вдруг разорвался ярким взрывом. — Да! — выкрикнул Родни, хватаясь за поручень, пока корабль трясло от отдачи. — Вот это уже разговор! Вот это я понимаю — конструктивный диалог с противником! Он сполз по стене в каком-то техническом коридоре, тяжело дыша, весь в копоти, с ободранными руками и совершенно убийственным выражением лица. Рядом кто-то из древних помог другому сесть. Кто-то проверял раненых. Кто-то пытался восстановить управление. Родни же, не обращая внимания ни на боль, ни на усталость, продолжал ползать по узким проходам, снова и снова влезая в открытые панели, чтобы не дать этому кораблю окончательно развалиться. — Если сейчас ещё раз что-то взорвётся, — прохрипел он, — я лично вернусь в прошлое и убью того, кто придумал эту систему. Кто-то из древних, кажется, даже попытался его поблагодарить. Родни только махнул рукой. — Не надо, — сказал он хмуро. — Я и так уже достаточно страдаю. Когда бой наконец стих, а корабль древних перестал скрипеть так, словно у него были проблемы не только с корпусом, но и с характером, Родни, наконец, смог оглядеться. И тогда он увидел его. Среди спасённых, в стороне от основной группы, стоял мужчина лантийского вида с внимательным взглядом и очень знакомой для лантийца высокомерной выдержкой. Не просто древний. Не просто один из многих. Янус. Родни замер. Потом медленно выпрямился. Потом ткнул в него пальцем. — Ты, — сказал он с такой ледяной неприязнью, что рядом стоящие древние тут же напряглись. — Если бы я сразу понял, кто передо мной, я бы, возможно, сэкономил время и просто кинул тебя рейфам на обед. Янус моргнул. Вид у него был не столько оскорблённый, сколько совершенно искренне озадаченный. Родни продолжил, уже почти не скрывая раздражения: — Не говори мне спасибо. При других обстоятельствах я бы тебя бросил. Повисла короткая, тяжёлая пауза. Один из древних рядом с Янусом осторожно перевёл взгляд с Родни на него и обратно, явно не понимая, почему этот странный человек, который только что спас их всех, вдруг так открыто враждебен именно к одному из них. А Янус смотрел на Родни с тем выражением, которое бывает у человека, внезапно обнаружившего, что его неприязненно встретили без всякой на то причины. Родни же, всё ещё тяжело дыша, был совершенно уверен в своей правоте. Потому что он, возможно, ещё не понимал всех деталей. Но кое-что уже начинало вставать на свои места. И это обещало быть очень, очень неприятным разговором.