Расщеплённый свет / Splitting light

      На вкус Лян Ду был как морская соль и мята, с примесью густого, выдержанного аромата вина…       Глаза Цяо Чусиня были широко открыты. Его разум на мгновение опустел, и бесформенно растекавшемуся сознанию оставалось лишь цепляться за самые примитивные ощущения.       Вино оказалось байцзю. Если выпить его достаточно много, то сладковатое, пленительное благоухание начинает просачиваться сквозь поры кожи — словно лакомое послевкусие, оставшееся от взаимодействия с клетками тела, — и наполняет собой всю комнату. Совсем не то, что резкий запах после пива или кисловатый — после красного вина.       Сладкий шлейф винной дымки будто смягчал агрессию, исходившую от Лян Ду. Поцелуй стал меньше походить на властное вторжение, перетекая в более нежный, затяжной.       Именно эта нежность и не дала защитным механизмам Цяо Чусиня сработать мгновенно.       Но он быстро пришёл в себя, отвернулся, разрывая поцелуй, и попытался вырваться из-под прижимающих его ладони и колена.       Этот жест сопротивления и попытка бегства, кажется, разозлили Лян Ду. Одной рукой он схватил оба запястья Цяо Чусиня, скрутил их за спиной, а другой — снял с себя галстук, чтобы тут же использовать его как импровизированные наручники. Нижняя часть тела Цяо Чусиня оставалась завёрнутой в тонкое одеяло, верхняя — обнажённой на простыне. Руки были связаны за спиной. Щекой он прижимался к прохладному деревянному полу, каштановые волосы растрепались на лбу и затылке. Он так кипел от ярости, что готов был убить.       Лян Ду, поглаживая красную родинку у него на пояснице, не удержался и, наклонившись, прикоснулся к ней губами.       Цяо Чусинь никогда не знал, что его поясница может быть такой чувствительной. От покусываний и прикосновений языка всё тело немело, трепетало, словно от разрядов тока, накатывающих волнами, даже дыхание становилось прерывистым и дрожащим.       — …Реальный, — произнёс Лян Ду. В голосе смешались возбуждение и сдерживаемое напряжение. — Эта родинка. Это тело. Это выражение лица, будто ты готов меня прикончить… Всё, что касается «Цяо Чусиня», — существует и реально.       — Раз уж проверку завершили, не пора ли уйти? Если вы, господин Лян, уйдёте по своей воле, я обещаю не заявлять в полицию, — Цяо Чусинь из последних сил цеплялся за остатки разума, выдавливая слова сквозь стиснутые зубы. — Иначе… если только вы меня не убьёте, я обязательно дойду и до участка, и до вашей компании, чтобы добиться справедливости. Вы же из «Спиральной башни», верно? Они что, разрешают сотрудникам совершать изнасилования?       Лян Ду пропустил угрозу мимо ушей — и вовсе не потому, что закон или карьерные перспективы не имели для него сдерживающей силы. Просто весь мир в его глазах был лишён достаточной притягательности: а раз нет притяжения, нет и внутренних ограничений — и уж тем более нет ничего, что он боялся бы потерять.       Когда-то «любовь Ань Лина» была для него таким внутренним ограничением. Теперь же она слабела с каждым днём. Он был словно небесное тело, вырвавшееся из гравитации и летящее к другой, более мощной и непостижимой чёрной дыре.       Гравитация этой дыры разорвёт его на элементарные частицы — но что с того? Возможно, именно такова цена поисков [реальности].       Рука Лян Ду обвилась вокруг талии Цяо Чусиня со спины и проскользнула под край тонкого одеяла.       Цяо Чусинь резко втянул воздух…       Раньше он был запутан в бесконечных мировых линиях, из раза в раз изматывал себя постоянным бегством от преследователей, и, кажется, уже очень давно не находил времени для хорошей разрядки. А ладонь Лян Ду была обжигающе горячей, пальцы — ловкими, с чуть шершавыми мозолями от оружия, и техника «полировки ствола» у него была поистине впечатляющей.       Цяо Чусинь прерывисто дышал, в глазах темнело. Он мог бы вырваться, но давно забытое удовольствие приковало его к месту. Он наслаждался в гневе, а в наслаждении презирал себя за этот миг слабости.       Несколько пуговиц на рубашке Лян Ду расстегнулись, его грудь прижалась к спине Цяо Чусиня. Наклонившись, он слегка прикусил его за шею, а рука продолжала ласкать — то быстро, то медленно. Шум дождя за окном заглушал рваные, срывающиеся вздохи. Дождевые капли влетали внутрь комнаты через приоткрытую створку. Стоявшие на столе цветы-колокольчики впитывали эту влагу, розовые чашечки, уже переполненные, готовы были вот-вот потечь. Внезапный ночной порыв ветра заставил их яростно содрогнуться, выплёскивая лужицы скопившейся в сердцевинах воды, — а после, с тихим перестуком капель, излить ещё немало, оставив на столешнице расплывшееся мокрое пятно.       Цяо Чусинь заплакал. Щёки пылали, взгляд расфокусировался. Плакал он очень тихо — слёзы смачивали ресницы и беззвучно струились из уголков глаз.       Правой рукой Лян Ду по-прежнему сжимал его, а левой — высвободил часть себя из-под одежды и поднёс к связанным за спиной запястьям Цяо Чусиня.       Выше затянутого узлом галстука предплечья были плотно сжаты. Лян Ду снова и снова исследовал глубину проникновения между ними, пока нежная кожа на внутренней стороне запястий не покраснела от трения.       Дождь лил бесконечно долго. И когда галстук промок насквозь, Лян Ду, наклонившись, впился зубами в шею Цяо Чусиня, жестоко терзая кожу. Цяо Чусинь, выплакавшийся к тому моменту, задрожал от укусов, но стерпел боль. Хриплым, смертельно усталым голосом лишь бросил в ответ:       — …И какой в этом смысл?       Удовлетворение Лян Ду осталось неполным, словно эта игра лишь раздразнила его. Однако он счёл её весьма занимательной — особенно то, что сумел довести Цяо Чусиня до слёз. Ему страстно хотелось зайти дальше, довести его до потери сознания, однако сжатые до побеления костяшек кулаки Цяо Чусиня, его тело, напряжённое и полное отторжения, ясно давали понять: ещё шаг — и терпение лопнет, всё закончится взаимным уничтожением.       Лян Ду, на данный момент утоливший треть своей похоти, едва сумел вернуть себе остатки совести и удержался от соблазна снять все сливки за раз. Он застегнул молнию на брюках и ремень — и меньше чем через минуту снова был образцом респектабельного, цивилизованного человека.       Цивилизованный человек развязал испачканный брендовый галстук и небрежно кинул его в мусорное ведро у письменного стола. Затем поднялся, прошёл в ванную, вымыл руки, намочил полотенце и вернулся, чтобы протереть запястья Цяо Чусиня.       То место, которое следовало бы вытереть ещё тщательнее, оказалось сухим — всё впиталось в одеяло.       Накануне он лишился кровати, а теперь не осталось даже одеяла — укрыться было нечем. Цяо Чусинь стремительно вскочил, натянул одежду, и, с побелевшим от ярости лицом, рявкнул:       — Убирайся из моей лавки! Сейчас же!       С тех пор как Лян Ду повзрослел, его ещё ни разу так не отчитывали. Те немногие бестолковые ублюдки, что осмеливались нахамить ему, обычно не успевали договорить и уже валились замертво. Даже его прямые начальники не позволяли себе грубостей в разговоре с ним — ведь, поднимаясь выше, всё реже используют речь, как инструмент, искусно скрывающий истинные намерения, напрямую и без обиняков.       Но сейчас на крик «Убирайся!» от Цяо Чусиня, Лян Ду, казалось, не обратил ни малейшего внимания. Он лишь снял со спинки стула свой пиджак и, не проронив ни слова, в самом деле… убрался.       Цяо Чусинь швырнул пропахшее одеяло в корзину для грязного белья и захлопнул крышку. Охваченный досадой, он упал на стул, погрузившись в мрачные размышления.       Спустя несколько минут вернулся Лян Ду, который, как выяснилось, вовсе не убрался подальше. Волосы и одежда слегка намокли от дождя. В руке он держал пакет с набором для самогреющегося хого, полным всякой всячины, только что прихваченный из кабины его флаера.       — Хочешь перекусить? — спросил он Цяо Чусиня.       Тот какое-то время молча смотрел на коробку с импровизированным ужином, потом наконец сказал:       — Еду оставь, сам — убирайся.       На сей раз Лян Ду не только не убрался, но и, ведя себя как полновластный хозяин, достал из буфета два набора приборов и, не отпуская Цяо Чусиня, заставил разделить с собой трапезу до последнего кусочка.

✤ ✤ ✤

      Лян Ду не возвращался домой всю ночь, и Ань Лин тоже не сомкнул глаз.       Он сидел в гостиной до первых проблесков рассвета, когда наконец послышался звук открывающейся входной двери. Увидев Лян Ду без галстука, Ань Лин — что случалось с ним крайне редко — не смог сдержать недовольства.       — Лян-гэ, где ты пропадал? — спросил он. — Какой корпоратив длится всю ночь?       Всю дорогу Лян Ду думал, как ему быть с Ань Лином. По большей части Ань Лин был мягким и покладистым, но в определённые моменты становился пугающе проницательным и резким. Очевидно, события прошедшей ночи послужили катализатором для его точки кипения.       Он сделал несколько шагов вперёд, остановился перед диваном и пристально вгляделся в лицо возлюбленного…       Идеальное лицо. Идеальное тело. Характер, будто созданный специально для него. Сильная, преданная любовь, от которой у него кружилась голова… И — маленькая красная родинка на пояснице, точная копия родинки Цяо Чусиня.       Лян Ду словно услышал хрупкий звон — по стеклянной завесе медленно расходилась паутина трещин. Звук был едва уловимый, но расколол всё видимое перед его глазами на тысячи разбитых фрагментов.       На этих фрагментах множество лиц его возлюбленного обратились к нему с глазами, полными слёз:       — Лян-гэ, почему ты молчишь… Ты правда больше меня не любишь?       Любил ли я тебя? — в замешательстве подумал Лян Ду. — Кто ты?       — Ань Лин, ты настоящий? — слова неожиданно вырвались у него из горла, и в тот же миг он почувствовал, будто его разум освободился, словно какая-то незримая и могучая хватка слегка разжалась, образуя крошечный зазор.       Ань Лин застыл, явно не ожидавший такого, а затем его лицо исказилось от гнева и боли:       — Лян-гэ, зачем ты унижаешь меня такими словами… Неужели для тебя все эти два года я был всего лишь надувной куклой, которой можно было воспользоваться в любой момент? Даже не человеком?!       — Лян-гэ, я живой, из плоти и крови! А ты вот как со мной обращаешься. Ты хоть раз подумал о моих чувствах? Подумал, что эта твоя во всём покорная кукла тоже может страдать, может мучиться?       — В последние дни ты перестал ко мне прикасаться — я молчал. Ты стал возвращаться всё позже — я молчал. От тебя несло алкоголем и чужим телом — я всё равно молчал. Я просто сидел здесь и тихо ждал, ждал, когда ты вернёшься и дашь мне хоть какое-то правдоподобное объяснение, чтобы я мог притвориться, будто ничего не случилось. Но тебе лень даже придумать самую простую ложь!       — Лян-гэ, я не хочу тебя принуждать, — слёзы ручьями текли по лицу Ань Лина, голос дрожал от рыданий. — Если… если моя любовь для тебя ничего не значит, я могу забрать её обратно…       Лян Ду резко зажмурился.       Эти слова, как заклинание, подействовали. Он почувствовал невыносимое, жгучее нетерпение и панический ужас от приближающейся потери. Его ноги, будто ведомые мириадами невидимых нитей, шагнули вперёд. Затем ещё.       Ань Лин сидел на диване, обхватив колени руками, и плакал, как обиженный ребёнок, замерев в самой жалобной позе, выжидая, когда он подойдёт и утешит.       Потом они бы обнялись, занимались бы любовью всю ночь, а на следующий день снова бы помирились. После этого Ань Лин стал бы ещё покладистее, словно каждая ссора стачивала его острые грани, шлифовала его, делая всё более гладким и подходящим для роли возлюбленного Лян Ду.       …Но на этот раз Лян Ду, подойдя так близко, не обнял его. Словно сопротивляясь чему-то, он стиснул зубы и спросил:       — Ань Лин, ты знаешь… что такое искусственный человек?       Ань Лин широко распахнул заплаканные глаза и пробормотал:       — Так вот что ты подозреваешь… Я входил в виртуальный мир. Когда впервые увидел тебя, ты как раз сражался с теми псевдолюдьми — парил в воздухе, ослепительный, словно божество… Хоть, по-моему, этот вопрос совершенно абсурдный, но если это поможет развеять твои сомнения…       Он стремительно схватил со столика фруктовый нож и что есть силы полоснул по собственной голени, поджатой к груди.       Острое лезвие рассекло тонкую ткань, а вслед за ней — кожу и мышцы правой ноги. Алая кровь мгновенно хлынула наружу. Он распорол себя глубоко, даже срезав кусок мяса, и в кровавом надрезе смутно проглядывала надкостница большеберцовой кости.       — Ты спятил! — Лян Ду молниеносно вырвал нож из руки Ань Лина, отшвырнул в сторону, наскоро схватил чистое полотенце и туго перетянул им рану. Не теряя ни секунды, он подхватил Ань Лина на руки и рванул из дома.