Скрижали греха

Повозка двигалась достаточно медленно, но из-за неровного рельефа Чон вечно ударялся о вещи внутри неё. Мимо проносятся одинаковые пейзажи бархан, сдуваемых тёплым ветром на фоне разлитого алого заката. Сколько бы он раз не наблюдал за этим, ему не надоедает. Первое время Чонгук боялся, что купец разоблачит его, но тот оказался достаточно невнимательным и простодушным, что даже скрытой компании не заметил. Спустя несколько дней слышится стук колёс под смешанные в одну кучу голоса. Чон с трудом разлепляет веки, после чего тихо вытаскивает тёмную макушку из-под накрытой старой ткани и смотрит на пространство вокруг. Главная площадь столицы во всю наполнена товарами начиная от еды заканчивая драгоценностями. Раньше Чонгук думал, что их площадь в селении огромная, но теперь поменял своё мнение. Повозка проносится мимо людей в разных одеждах, по которым можно различить их статус. Его глаз резко цепляется за стоящих вдалеке и болтающих мужчин в чешуйчатых доспехах и головных повязках. Несомненно, стражники. Чонгук быстрее начинает выбираться и неуклюжим движением выпрыгивает из повозки на ходу. Приземление получается неудачным из-за окоченевшего от одной позы за длительные часы тела. Его плечо всё пышет болью, но он из последних сил отползает от дороги и забивается в угол, пытаясь прийти в себя. Наконец найдя в себе силы, он вновь встаёт и озирается. Он, заметивший вновь двух товарищей устремляется сквозь толпу и останавливается около стражников. Воины дружелюбно беседуют и не сразу замечают подростковую фигуру около них. При виде юноши, те лишь оглядывают его с опаской. — Могу ли я увидеть командира стражи? Первые пару секунд мужчины молчат, а потом их смех разносится на весь город. Чон искренне с непониманием поглядывает на них, но ждёт пока те закончат. — Уходи-ка ты пацан подобру-поздорову. — Я к нему от моего папы, пожалуйста, отведите меня к нему — всё стоит на своём альфа. — А может сразу к правителю? Не играй с нашим терпением, иди домой. — Сквозь смешки проговаривает один, пока другой вытирает слезу с щеки, но мальчишка смотрит на них с подавленным гневом, и лица их меняются, становясь жёсткими как кремень. Чон не двигается с места, и с каждой секундой лица стражников напротив становятся мрачнее. Более высокий ругается под нос и толкает со всей силой его в толпу, а тот, не ожидая этого, сбивает нескольких горожан и выталкивается ими на дорогу. Он уже хочет вернуться, так мужчин уже и след простыл. С досадой он давит палку под своей ногой. Стража упряма. Но и Чонгук непреклонен. Шестерёнки в его голове крутятся, перебирают все возможные варианты и один всё мозолит его глаза. Самый опасный, но действенный метод. Хоть где-то ему понадобился его дар впадать в неприятности. Он пробирается к лавке с украшениями, берёт первую попавшуюся золотую цепочку и самым громким способом «случайно» сметает ближайшую шкатулку на пол. Жемчуг и другие камни разбегаются по песку. Чонгук нарочно убегает, оставляя под крики «Вор» седого старика-продавца. Металлический лязг доспехов позади заставляет его улыбнуться. Чон огибает площадь с такой скоростью, что люди лишь мельком видят его удаляющуюся фигуру. Ноги несут его на крышу маленького дома, и он перепрыгивает на другую. Таким образом он преодолевает несколько районов и останавливается на лестнице, терпеливо выжидающий стражу. Когда же они находят его, юноша долго бегает по округе специально выводя из себя солдат. В один момент Чонгук наконец позволяет себя поймать, его скручивают со всей силой и вытирают им словно тряпкой землю. План удался. **** Улицы сменяются, как и солнце начинает палить всё сильнее. Они останавливаются у огромных каменных ворот. Стражники переговариваются и бьют его кнутом, чтобы он не отставал от других, даже не зная, что он давно боли не чувствует. За вратами их уже ждёт надзиратель темницы, которому отдают его. Нарушители проходят сквозь тёмный туннель. Чонгук пытается незаметно стащить ключи с пояса, но те настолько гремят, что после одной попытки его руки повязали за спину. Открывается металлическая решётка и альфу швыряют на холодный пол. Надзиратель смотрит на него лишь с отвращением. Этот взгляд Чонгуку знаком больше всего, поэтому он лишь на зло ухмыляется. Время идёт. От вечной темноты его глаза перестают видеть хоть какие предметы. В горле жжёт от нехватки воды, а связанные руки давно окаменели. Голову его забивают навязчивые мысли. А если его задумка не сработала? Единственное что держит его словно невидимый плот на воде — это холод железа на груди. Кулон ровно висел около его сердца, напоминая о цели. Веки парня тяжелеют, и его голова опускается на подобие подушки из мешка. Очнулся он под оживлённый диалог у решётки. Два силуэта спорят, один из них, выше другого в два раза, краем глаза поглядывает на него из-под шлема. Сквозь прорези дальней стены проходят слабые, солнечные лучи, отражающиеся через драгоценные камни, украшающие рукоятку меча и чехол. Как Чон догадывается, это командир стражи. Чонгук сильно нацелено откашливается, чем привлекает внимание. — Кто твои родители, малец? Казнить или отрезать тебе руку я не хочу, ты слишком молод а про тяготы жизни я понимаю. Поэтому нужно хотя бы заплатить. — складывает тот руки на груди. — У меня был только папа, но его убили. И вы были знакомы с ним. Брови командира сходятся на переносице, а глаза с недоверием вглядываются в темноту. — И кто же он? Повисает тишина, в которой слышны лишь смешения голосов за тюрьмой. Чонгук подходит ближе к решётке и сосредоточенно разглядывает его лицо. — Чон Хисон. — плечи мужчины дёргаются, а лицо искажается в шоке, но быстро приобретает обычное выражение, но более жёсткое. Не сводя взгляда, одним движением руки он молча отсылает надзирателя. Когда они остаются одни, тот измотанно потирает глаза. В какой-то момент Чон видит у того скрытое в глубине сожаление. Юноша осторожно ступает вплотную к клетке. Солнце освещает его лицо. Зрачки командира расширяются, чуть не вылезая из орбит. Он блуждает по его лицу и останавливается на изумрудных глазах. Чон поджимает губы. Мужчина застывает, а потом тяжело выдыхает и чуть сгибается, но успевает схватить за железный прут. Чон наблюдает за ним как за экспериментом, с любопытством. — Кем он был для вас? — Братом. — гримаса мужчины отражает вся боль, скопленную видимо за многие года. Одно слово перевернуло всё в Чонгуке вверх тормашками. Он лихорадочно снова осматривает того. Действительно: тот же цвет волос и глаз что у Хисона, только черты лица более резкие. — Его последние слова были о том, чтобы я нашёл вас и показал это. — вытащив из-под грязной рубахи кулон, он протянул его сквозь прорези и положил на руку мужчине. Как только он его увидел, по его телу побежали мурашки а рука чуть затряслась. Командир сглатывает образовавшийся ком в горле и с пристально поглядывает на парня. Снова одним движением руки он подзывает надзирателя и тот недовольно открывает камеру. — Иди за мной. — больше не смотря на него, мужчина просто идёт вперёд. Чон выбегает и проходит мимо других решёток, параллельно пытаясь размять окоченевшее тело. Вскоре они выходят наружу. Огромное количество света после нескольких часов темноты выжигает зрение, и он отстаёт. Мужчина и юноша петляют по узким коридорам, входя в другую часть дворца. Зайдя в двухэтажное здание, командир всё идёт вглубь, пока не доходит до комнаты. Открыв дверь, Чон и без чужого приглашения заходит и садится на кровать. К своему удивлению эта комната непривычно опрятна для военного. Его проводник садится на ближайший стул и руки его положили снятый шлем на стол. Он изучающе окидывает взглядом новую родню, а змеиные зрачки Чона от этого становятся ещё меньше, и, щурясь в ответ, альфа сжимает кулак на деревянном основании постели. — Я Чон Джесок. А тебя как звать, парень? — бета наливает воду из кувшина и подаёт парню. — Чон Чонгук. — он подозрительно смотрит в стакан, но потом чуть расслабляется. Насладившись сполна водой, он вновь кидает дерзкий взгляд на Джесока. — Как умер Хисон? В комнате застыла тишина. Чон пялится в пол, пока из его рта непроизвольно вырывается: — Его забили камнями насмерть, якобы за воровство печати и денег. — парень с горечью выплёвывает слова. Впервые за годы у такого грозного мужчины катится слеза по щеке в немой скорби. Сколько воды утекло между ними. То, что с его братом когда-то сделали и его невозможность его защитить, выедали его и так убитую душу с каждым днём. А оказавшийся живым племянник теперь стал напоминанием его слабости. Но сейчас он хотел искупиться перед мертвецом, посетившим его в обличие ребёнка. Джесок поспешно вытер слёзы. — И что ты собираешься делать дальше? — посмотрел он в ближайшее вырезанное в стене окно — Отомстить за него. — без капли сомнений ответил он. — Ты уверен? В поисках мести ты можешь потерять многое, особенно себя. — встаёт командир с кровати поправляя плащ. — Я и так потерял всё. Опустошение от потери. Чувство что может быть сильнее любого гнева, ведь именно при нём человек готов к смерти, не стыдясь пойти по головам тех, кто сотворили это с ним. Бесстрашие доведёт его до сладкой мести, но что после этого? Величие и поиск красок жизни, не способных зашить образовавшуюся в душе дыру сквозь всё сердце. 11 лет спустя. Прохладный ветер степи колышет огонь и чуть охлаждает бурлящий котёл с едой. Воины сидят полукругом у костров, распивая хенекет и заливисто смеясь, пока в центре омеги двигаются в такт раздающимся звукам лютни и барабана. Слышатся свисты и подзывания, пока развивается ткань одежд. Мужчины завороженно разглядывают действие в середине и невольно ухмыляются от своих же собственных грязных мыслей. Прекрасный, умиротворённый город за один день утоп в крови. На улицах и во внутреннем дворе валялись трупы людей, а празднование взятия всё шло. Благородные сыны и дочери, отданные в качестве откупа от новой волны смертей, смирились со своей участью танцевать для убийц на багровых костях своих соплеменников. Вдали от веселья, развалившись на траве, вытирает тряпкой свои доспехи Хосок. Сколько бы лет ни прошло, ему ненавистно ощущение липкой крови на себе. В отличии от остальных он не любит шумы празднества и безразличен к просмотру убитых горем, еле ухаживающих за ними девиц и юношей. Хосок вновь переводит взгляд на действия внутри дворца. Опьянённые солдаты разрывают рукав молодой девчушки, что ненароком с ужасом оборачивается к нему, но помощи так и не последует. Ряды танцующих редеют. Девушки и юноши переглядываются и в глазах друг друга находят лишь проходящий сквозь всё тело, парализующий шок. Музыка заглушается мольбами и отчаянным рыданием. Вдруг из дворца слышится очень яркая ругань, разбавляющая атмосферу. Альфа, отряхиваясь, встаёт и быстрым шагом проходит через главную дверь. Лужи крови почти высохли на мраморном полу, а мертвецы постепенно начали разлагаться и выедаться мошкарой. Мужчина идёт абсолютно умиротворённо, хоть и монолог на повышенных тонах, отдающийся эхом по пустым коридорам, режет ухо. Подойдя к главному залу, он уже собирается войти, как оттуда с гневом выбегает один из визирей. Хосок переводит взгляд и видит остальных растерянных людей, а позади них широкую спину Чонгука у окна. — Все вон, — слегка раздражённый голос разносится по кабинету, и чиновники быстро пятятся, параллельно кланяясь старшему Чону, не сводящего взгляд с брата. Зал остаётся пустым за считанные секунды. Хосок всё смотрит на Чонгука и замечает под одной из его ног что-то непонятное, напоминающее мяч. Он сощурившись подходит ещё ближе, и тот поворачиваясь пинает вещь. Хосок разглядывает докатившийся предмет к его ногам и узнаёт отрубленную голову прошлого правителя земель. Его лицо искривилось в предсмертной, полной страха гримасе. Он вновь поворачивается и перед его взором оказывается Чонгук с саблей в руках, окроплённым алым узором. Даже в темноте тот может увидеть испепеляющий взгляд. — Необязательно было спорить с советом, — без эмоционально проговаривает мужчина, пропустив мимо выражение лица брата. Он берёт катающуюся голову и кладёт её на стол, после чего скрещивает руки на груди. — Эти кормящиеся за счёт народа визири, думают, что знают о военном деле лучше, чем я. Если бы они не были мне нужны я бы давно убил бы их, — возвращает свой саблю в ножны Чонгук и проходит вниз к брату. — Сколько ты ещё планируешь взять городов? Мы уже больше полугода не были в столице. И воины уже хотят обнять свои семьи. — Оно и видно по наслаждению на их лицах, — мрачно усмехается Чон залпом выпив бокал с алкоголем, ка его взгляд устремился на двор, — Ничего, скоро мы вернёмся домой. Осталась одна цель… Последние южные земли. Сначала Хосок мешкается, выгибает вопросительно бровь, но хитрый взор собеседника даёт понять ему, что он имел ввиду. Мужчина устало потирает глаза и вздыхает. — Чонгук, ты шутишь? Нет. Ашур это центр религии, что веками остаётся неприкосновенной территорией. Если ты ворвёшься, разграбив и убив кучу людей, альянс перестанет терпеть твои выходки. — лениво жестикулирует он, будто объясняет 5-летнему ребёнку правила, но брат со скукой рассматривает бокал. — О, поверь, они не осмелятся, ведь в моих руках будет самое ценное — жизнь их «жемчужины» — заговорчески бормочет он со зловещей улыбкой на губах. Старший застывает и погружается в молчаливые думы. Брови нахмурились, а мысли спутались в огромный ком, приходящие к одному выводу. Риск. Он прекрасно знает, что за «жемчужину» Чон имеет ввиду, и какую цену нужно заплатить за придуманный план. — Чонгук, подумай ещё раз. Это будет сильный удар по северу. Они не простят тебе подобное. — Хосок серьёзно кладёт ладонь на плечо брата, сохраняя малую надежду на то, что он его послушает. — Мне их прощение и не нужно, как и им моё. Наша война неизбежна. — Тот оттолкнул руку, и его взгляд опять устремился на ночной пейзаж, после чего вернулся с азартом в глазах. — Ты со мной? Хосок помнит это выражение лица. Выражение непоколебимой уверенности в своих решениях. Чонгук прирождённый лидер, единственный, кому он бесконечно верит и любит. Им необязательно говорить об этом, они и так это знают. Вдвоём двоюродные братья прошли огонь и воду, пустыню под палящим солнцем и вечно зелёные сады. Когда Хосок впервые увидел его, то даже представить не мог каким он окажется сейчас. Бывший раньше загнанный в угол, худощавый паренёк превратился в мощного мужчину, от имени которого земля содрогается. Старший Чон слегка усмехается и сев на одно колено покорно сгибает голову: он как всегда не может отказать ему. — Ты и сам знаешь, ты мой шарру и брат по крови и клятве. Я последую за тобой куда бы ты ни шёл. — Уголки губ Чонгука приподнимаются, делая подобие улыбки. Он никогда не сомневался в нём. Хосок глядит на брата с доверием, после чего удаляется. Чону действительно нужно побыть одному. В одиночестве его разум словно очищается после сражений и именно тогда по его же мнению он может размышлять о себе. Вечные битвы, взятие городов стали для мужчины обыденностью, но именно сейчас чувствуется странное предвкушение. Он ходит по лезвию ножа приняв такое решение, но колебаться последнее чего тот хочет. За последние 12 лет он объединил опять почти все раздробленные земли, что казалось до этого невозможным, и стал правителем. Казалось бы, зачем ему идти дальше, но жадность и упрямство вели его всё глубже, туда, где неизвестность могла поглотить его. Но ради исполнения своих целей он готов пожертвовать всем. Чёрные как крыло ворона волосы и громоздкие доспехи окружают отражающиеся лунные лучи света. На лице растягивается мрачная улыбка, а зрачки зелёных глаз превращаются в ещё более узкую линию. — Пора, — решительно и зловеще произносит он. Мужская фигура направляется с отзвуками металла к двери. **** ─ Господин, умоляю вас, не вертите головой. — с недовольством произнесла дородная женщина. Она расчёсывала белые волосы Техёна с необычайной тщательностью и силой, да так, что чуть ли не вырывала волосы. — Шая, из-за тебя я стану скоро лысым. — сморщился парень и аккуратно вытащил прядь из-под гребешка. Женщина недовольно цокнула, но начала более осторожно проводить расчёской по волосам. По бокам вокруг него крутятся, девочки подростки, усиленно натирающие его кожу кремами, чтобы она была гладкой как у младенца. Всё это сопровождает игра на лютне придворного музыканта, что напевал очередные хвалебные песни рядом. Утренняя рутина 17-летнему омеге часто надоедала, ведь из него каждый раз вылепливали идеал, который должен соответствовать единственному святому за последние 2 века. Заклеймённый этой ролью, Техён уже даже не помнит, как выглядит без обведённых углём глаз, с растрёпанной не собранной причёской, ведь каждый его взгляд в зеркало происходит только после прихода служанок. В комнату без стука влетает Намджун, на что слышится тихий девчачий визг, от которого омега закатывает глаза. Мужчина волевой походкой быстро преодолевает расстояние до брата под перешёптывания. Будучи правителем, старший Ким всё равно никогда не забывает проведывать своего младшего и то стало их своеобразной традицией. Все считают, что таким образом он просто получает благословения от имени богов перед тем как начать свои дела, но привязанность их двоих намного глубже, не связанная с религией. От одного лишь взора, указывающего на дверь, придворные, не поднимая глаз, торопливой походкой удалились. Братья остались наедине. — Знаешь ли, братец, неприлично врываться без стука в покои. — наконец расслабляется Техён и опирается на спинку дивана. — Как будто ты не мечтал, чтобы тебя избавили от этой назойливой свиты. —уселся по-хозяйски он рядом и закинул ногу на ногу — Мне наоборот казалось, что ровесники в твоём окружении тебя развеселят. — Дети твоих советников не интереснее даже безобразной птицы, подаренной в прошлом. Когда-то юноша уже пытался развязать разговор, но собеседники его вели себя до невозможности фальшиво. На их лице всегда стояла одна и та же лучезарная улыбка, а в глубине души чувствовались колебания. Его одногодки будто контролировали всё что говорят и скрывали сами правду о своей личности, не прикреплённой к отцам. Впрочем, Техён давно смирился, что ни с кем, кроме Богов, брата и его помощника не сможет найти общий язык. Но что было необычно, так это вид его старшего брата. В последнее время он часто погружался в думы, иногда даже пропускал чужие реплики мимо ушей. Вот только сейчас он выглядел ещё напряжённым чем обычно. — Альянс прислал срочный приказ собраться в средиземье. — придерживает он паузу, подбирая нужные слова, а потом устало выпаливает — Дела с востоком начали ухудшаться, эта чёрная змея никак не успокоится. Извини, но твой день рождения мне придётся пропустить, надеюсь Лихун заменит меня на время. Его кулаки сжимаются, показывая вены. Но Техён и не мог на него злиться. С тех пор, как тот после их отца унаследовал земли, им обоим пришлось слишком быстро повзрослеть, и у каждого были свои обязательства. — Не волнуйся, всё хорошо. — похлопал омега Намджуна по плечу, пытаясь хоть как-то подбодрить — В любом случае это даже не праздник для меня в этот раз, а просто посвящение в святые. Поэтому ни ты ни я особо ничего не теряем. Мужчина слегка приподнял уголки губ, и он чтобы не расстраивать брата подавил в себе гложущие мысли. Под вечер начался отъезд. Конюхи кормят сеном тройки лошадей, вычёсывают гриву, а другие рабочие складывают подарки и остальные вещи в более опрятные повозки. Жители толпятся у ворот, ожидая выезда своего господина. Как только звенит колокол, из дворца спокойно выходит Намджун. Лицо его закутано в тёплую ткань, остаётся лишь прорезь глаз. Женщины выдавливают из себя слёзы, отпевая прощальную песнь. По поверьям, при хороших проводах человека, где боги видят важность его кому-то, то он обязательно вернётся по их милости. Правитель сначала подходит к своему советнику и ближайшему другу, Лихуну. Ладони хлопают при объятиях чужую спину, а потом губы его подносятся к уху. «Ты защитишь мою семью и земли, я думаю. Оправдай моё доверие» — холодно шепчет он тем тоном, которым обычно отдают приказы. Краткое да раздалось также серьёзно, и и очередь настала нервно дёргающего ногти младшего. Если бы он сказал, что не нервничает, то выдал бы самую очевидную ложь. Брат частенько покидал его, но почему-то эта поездка вызывала у него плохое предчувствие. Что-то грядёт. Даже без вещих снов чуяло нутро. Он немедля обнял альфу со всех сил, вжимаясь как ребёнок к матери. Мужчина обхватил двумя руками его талию и нежно поглаживал длинные серебряные локоны, столь похожие на его собственные. Три пальца омеги касаются лба противоположно стоящего и дают божье благословение, взывая к вере. После этого Намджун уверено вскакивает на тёмного скакуна. Он специально не оборачивается, так как не хочет видеть взгляды тех, ради которых он хочет остаться. Лошадь, извещающая о начале пути, заржала, развивая пыль во все стороны. Делегация медленно двинулась за лидерами, а народ, выкрикивающий слова поддержки, расступился по сторонам. Намджун мысленно уверяет себя в том, что это ненадолго. Что он вернётся обратно в эти прекрасные земли, такие же счастливые и процветающие. Но богиня обмана Айша любит бросать свои игральные кости, решая чужие судьбы, и кто знает, какое стороной они повернутся к ней. **** 6 дней долгой мучительной пыткой прошли в сумбурно готовящемся ритуале. Кухарки особенно усиленно жарили еду и проверяли на вкус, чтобы довести до идеала. Лихун внимательно следил за организацией, поправляя очки с цепочкой. Всё должно быть безупречно. Именно это вертелось в голове всех обитателей дворца. Из большинства только сам именинник не разделяет этот энтузиазм. С него буквально стащили одеяло ещё до захода солнца и сонного, как тряпичную куклу, потащили в ванную. Юношу тщательно натирали всеми травами и маслами 10 девчонок и мальчишек под командованием Шаи. От запаха, исходящего от его тела, омеге хотелось стошнить. Еда ему также запрещена на сегодняшний день, для «красивого изгиба фигуры», как говорила ему старуха. После ванны, корсет затягивали на нём с такой большой силой, что в лёгкие попадало куда меньше воздуха чем нужно. Надетое поверх этого корсета белоснежное платье с широкими рукавами, похожими на крылья птицы, единственное что действительно не вызвало такого сильного раздражения. Белый. Цвет непорочности. По достижению 18-летия одаренными силами святыми, нужно было провести ритуал. Клятва на целомудрие и безбрачие. Считается, что святые это облачение богов на земле, и их тело осквернять это тяжелейший грех, но и исключения были. Из-за омеги, жившей уже 4 века назад, чуть не разразилась новая война. Она умерла в родах, и с тех пор храм строго настрого запретил новым потомкам связывать себя узами брака, особенно с правителями. Так они уже несколько веков держат равновесие на чашах весов. Парень выдавливает из себя кривую улыбку. Он ненавидит как всё завязано на нём, какая ответственность на его плечах лежит. Боги выбрали не того, он всегда так думает. И теперь из-за его божественных кандалов, он покинет сразу же с прибывшими жрецами обратно в храм Средиземья, и единственным его развлечением будет встреча с паломниками. Благословенность и дар и проклятие, которое никому не понять кроме как другому избранному. Но таких в этом веку больше кроме омеги нет. Служанки заканчивают с последними штрихами и довольно кивают друг другу, оценивая предмет своей работы. Помощник стучит выверено три раза в дверь. После разрешения, он всовывает голову и на мгновение застывает. Красота омеги прорывается сквозь его плохое зрение, и даже размыто виднеется вся утончённость. Белые, длинные волосы ровно свисают на спину, а некоторые пряди заплетены в косы. На шее висят отлитые из золота кольца и ожерелье в виде двух цвета металла крыльев, а руку украшают несколько перстней с драгоценными камнями, отражающимися от лучиков света. Обвоженные кохлем яркие янтарные глаза моргали с недоумением под гордые фигуры служанок сзади. Лихун резко отдёрнул себя и подал свою руку святому. — Жрецы уже прибыли, надо идти. Техён безмолвно берёт чужую руку и под компанию выходит из комнаты. Пара петляет по коридорам и параллельно им кланяются слуги, но парень рассеяно отвечает на их слова поздравления. Он отчаянно пытается собрать себя в руки, поскольку тело его уже само по себе каменеет чем ближе они подходят к залу. И вот перед ним теперь предстают огромные двери, которые он не хочет видеть впервые в жизни. — Готов? — замечает спутник волнение Техёна. Хороший вопрос. Юноша медлит на него ответить, но в конце концов выдавливает из себя нервную улыбку со словами: — Готов. — изгибаются его губы в сомнительной ломаной улыбке под открытие стражей входа. Витражи мгновенно цепляют всё внимание Техёна. На них с давних пор изображена сцена убийства Гону своего младшего брата Минёна, чьим потомком он является. В его памяти они оставалась просто цветным стеклом, но в его 18 нынче витражи выглядят совершенно по-другому. В контраст им идёт маленький седой жрец, стоящий со священной книгой около подобия фонтана. При приходе новоиспечённого святого, разговоры замолкают и десятки глаз наблюдают за ним. Омега, задержавший дыхание, ступил на дорожку из сирени под его ногами. Цветки давились от каждого шага, оставляя фиолетовую, неприятную кашу. Техён не торопится, а умиротворённо проходит мимо толпы. Ветерок играется с его тканью и проводит холодок по рукам, но вместо дрожи по телу проходит его необъяснимый трепет. Фигура остановилась в нескольких шагах от священнослужителя и послушно села на колени. Откашлявшись, начал старик, открывший писание, церемонию. — Прошло уже 500 лет, после чудовищного поступка того, чьим именем породье демонов назвали. За бескорыстность и веру великого мученика Минёна, боги даровали его первое дитя небесным покровительством. В свой 18 день рождения, 137-й потомок его, Ким Техён, примет на себя возложенный сан. — указал он с воодушевлённой речью на омегу. Толпы захлопали, молвя подтверждения. Техён лишь думал о том, как устал сидеть на холодном полу, и поскорее бы это всё окончилось. Его лба коснулись три холодных пальцев, а другая сморщенная ладонь подала святое писание. — Даёшь ли ты клятву, потомок Минёна, обличие богов смертное, что будешь служить верой и правдой народу и своим покровителям? Тишина в зале била по ушам больше чем музыканты на вечерних встречах. Лихун стоял сбоку неподалёку от брата друга и внимательно изучал сотворение истории нового святого, недавно считавшегося за ребёнка. — Даёшь ли ты клятву, что не попадёшься на соблазн человеческой похоти и не будешь иметь ни мужа, ни детей, чтобы принадлежать только вере своей? На всё он ответил железное да. Голова юноши кружилась и образы уже перед ним расплывались из-за сжатых лёгких. Ещё ему казалось, что вдали слышит он скрежет доспехов, но тот сразу же отмахнулся от этого. Последнее. Приношение крови, завершающей клятву. Его пальцы на правой руке еле сжали поданный кинжал, чтобы он не упал, а левая рука приподнялась, открывая вид рубцов на запястье. Лезвие прорезает давно уже мёртвую, коричневую от шрамов плоть. Алая струя течёт вниз и очередь настаёт другой еле зажитой раны. Кровь вытекает как водопады из вен, попадая на белоснежное платье. Техён, приближавшийся к воде, уж приподнимает ладони для завершения, как землю сотрясает топот людей и крики. Проход буквально сметают тысячи мужчин в панцире из цельных бронзовых пластин, защищающих грудь и спину. Зрители церемонии превращаются в ком убегающих со страхом людей, но воины их не выпускают, а вталкивают обратно щитами. Сопротивление окрашивает полы в красный, и люди вскрикивают от убитых перед ними знакомых. Глаза жреца стали огромными, и он, подняв три пальца руки, начал шептать молитву. Кап-кап. Техён бессильно падает на пол. Омега трясётся, и так еле заметный румянец исчезает полностью с его лица. Всеми силами он старается поднять себя, но конечности не слушаются, и получается только от ползти в бок ближе к неосвещённому углу, оставляя от запястьев своих багровые дорожки. Но в помещение заходит тёмная фигура и беспрекословно воины дают ему проход. Его шаги раздаются по залу, отталкиваются от стен и бьют лучше мечей. С приближением незнакомца крики стихали всё больше, пока не исчезли насовсем, и напоминание о них были лишь тихие всхлипывания. Голова, укутанная гутрой, поворачивается к витражам. Взгляд пристальной змеи находит янтарь глаз, расширенных в панике. Кап-кап. — Нашёл.