Скрижали греха

Чон долгое время продумывал стратегию, и вот со своей армией он прибыл в Ашур ещё неделю назад. Для незаметности они разделились и въехали в разные деревни, прикидываясь торговцами. Простой люд был достаточно дружелюбным, хоть и посматривал с любопытством на его змеиные глаза, особенно дети. Они приходили поглядеть на незнакомца, прятались за стенами, и когда он им махал, лишь краснели и убегали. Спустя 4 дня все сбежались на улицы, и Чонгук вышел наружу. Виднелись огромные повозки с разными драгоценностями, тканями, Ашурские солдаты в бело-синей форме вежливо кланялись и во главе них ехал беловолосый мужчина с напряжённым выражением. По телосложению он был очень похож на Чона, и цвет его глаз и волос выдавал его происхождение. Правитель Ашура — Намджун. Змей встречал его на поле боя и отрицать не мог, что навыков у того было не занимать. Вместе со своей правой рукой Намджун погубил собственными руками более 500 человек из войск Чона, подрывая на время его авторитет. Но настало время вернуть долг старому врагу. Он терпеливо ждал 6 дней, пока не настало 18-летие младшего брата Намджуна, последнего святого. Без правителя и с расслабленными рыцарями во время священной церемонии, был прекрасно высчитан способ напасть. Для всех это стало бы манёвром неожиданности, ведь никто не думал, что он сможет развязать борьбу во время такого события. Но нет. Чонгук днями и ночами скакал со своей армией сюда, не останавливаясь ни на минуту, план этот душу ему грел, и сейчас вид растерянных глаз символа мира был слаще любого вина. Любой бы назвал его безумцем за вторжение на священную церемонию, за кровь, пролитую других на пол, но это стоило того теплящегося в груди триумфа. Взгляд его метнулся на людей: одни тряслись от любого движения около них, другие обессиленно уселись на пол, а у третьих текли солёные дорожки слёз при виде убитых знакомых. Страх. Запах страха Чонгук знал лучше всего, ведь сам был таким, пока не вырвал этот росток с корнем. Страх убивает разум, и тогда люди сами себе заложниками становятся. Тут он увидел крадущегося мужчину в сторону святого. Указав солдатам на него, он молча наблюдал за тем как лицо Техёна искажается в шоке, проходящим по венам. Лихун ругается, дёргается пока его волокут к ногам варвара. Кинутый в пол, он кашляет. Они уже давно знают друг друга, одна цепь сражений и смертей их связывала. — Так торопились, но всё же опоздали. — проходит Чон меж образовавшегося коридора в центре — Какая жалость. Не каждый день увидишь посвящение святых. Думаю, пора его повторить. Ухмыльнувшись под убором, посмотрел он на кровавую тропу, ведущую в тёмный угол. Омега сидит, а перед глазами его всё плывёт. Он надеется, что это просто шутка, галлюцинация в его голове, надеется, что сейчас брат его придёт и всё уладит, но тот уже был достаточно далеко чтобы вернуться. Ему нужно что-то сделать, но ноги предательски его не держат, а тело покидает вся сила вместе с багровой жидкостью из организма. — Как вы посмели ворваться в святилище? Отступите, пока боги не наказали вас за этот грех. — первым подаёт голос жрец, пряча за своей спиной младшего Кима. — Старик, я в богов не верю, как и они тоже. — указывает он на воинов и равнодушно окидывает взглядом седого мужчину, после чего возвращается к схваченному Лихуну. — Лучше бы тебе молчать, не портить мне настроение. Слишком уж ты много моих товарищей перебил. — Если бы была возможность, я бы сделал это ещё раз и даже больше. Дьявольское отродье тоже не верило в силу богов, но какая судьба его постигла. — плюёт Лихун ему в лицо. — север отомстит вам за эту грязную, мерзкую уловку. Напряжённая тишина была хуже каких-либо слов. Чонгук медленно дотронулся до ткани, и с брезгливостью вытер её. Отряхнув руку, он просто отвернулся. Его, чьё имя правители с опаской шепчут, посмели так оскорбить. Солдаты молча переглянулись, и ударили наглеца головой об пол. Парень этому не удивляется, боль растекается как тягучая субстанция по телу, но он думает сейчас не о себе, а о том забитом в углу юноше. Самое главное Техён был в безопасности. Пока тот под защитой жрецов из храма, даже самые неверующие люди не посмеют с мечом к ним приблизиться. — Ты заранее был обречён на смерть, и я сначала выбрал для тебя лёгкую. Но теперь, думаю стоит насладиться сполна твоими пытками. — в интонации появляется тот самый азарт, который всем, кто знаком со змеем знает. Он был готов к тому чтобы врага до основания уничтожить. Чон с искривлённой улыбкой вытащил из-под пазухи кинжал и подозвал ближайшего солдата. Мужчина, вложивший в чужую руку оружие, не сводил глаз с тёмной, зажавшейся в пол фигурой. Загнанный оленёнок так и не показывался его глазам, но несмотря на силу на его стороне, Чонгуку хотелось, чтобы он сам к нему пришёл. Последний оракул, подавленный, с такой же привычной глазам змеи дрожью, с поражением, показывая, что даже обличие богов к нему с согнутыми коленями и покорным взглядом может склониться. Воины придерживают лицо дёргающегося Лихуна, а тот, что чести удостоился, проводит первый надрез от правого уголка губ. Вой разносится по всему залу с такой силой, что Техён вздрагивает. Алая полоса высекается на коже, проводясь ввысь к вискам. Руки его трясутся усиливающейся дрожью, похожей на рой муравьёв, в янтарных глазах скапливаются сверкающие слёзы, а рука обессиленно сама опускает окровавленный кинжал. Юноша привык к физической боли, и та теперь его не страшит, но боль близких он перенести не мог. Орудие резало не лицо советника, а его душу, и так израненную муками прошлого и ценой, заплаченной другими дорогими людьми. Чонгук всё наблюдал за темью, но видя, что провокация его не работает, подначил нарочно ещё больше: — Ну и где ваши боги чтобы вас защитить? Трусливо прячутся по углам — сощурил он глаза и искоса взглянул на Техёна. Юноша вздрогнул. Каждая строчка, сказанная варваром била по его сердцу не хуже раны на руках. Ноги его начали холодеть, а обескровливающееся тело зудить. Подданные смотрели на него с немым ожиданием ответа, а седой жрец нервно потирал бородку. Алая полоса на лице советника врезалась в его мысли. Лихун обессиленно смог лишь поднять помутневшие глаза. Нельзя Техёну идти, потакать играющей с ним змее. Голосовые связки напряглись, хотели уже выдавить хоть единый звук, но не могли. Нож порезал мышцу, и она изнуряюще болела. Единственное что он сделал, покачал слабо головой. Терпение Чонгука кончалось. Он щёлкнул пальцами руки, и солдат начал кромсать другую щёку. В этот раз стон советника раздался тише, ведь шок от полученного до этого повреждения затупил его разум. Звучание лопающихся сосудов и щелчков челюсти заставляли хотеть стошнить. Но никто не стремился помочь своему соплеменнику. Все лишь с отвращением отворачивали взгляды, игнорируя тот факт, что это могут сделать и с ними. Пустые. Жалкое стадо, согнанное посмотреть на более знатную семью овечек, выслужиться перед ними, чтобы получать корм лучше, траву зеленее. Но у всех овец, какими бы они ни были, один итог — их съедает любимый ими пастух. Из темени помещения слышится ясный шорох. Фигура как воздушный змей выпрямляется и становится прямой спичкой. Режет ухо скребущий звук поднятого с земли металла, и неровный шаг скользит по паркету. Бледное, уставшее, но с гримасой полной призрения лицо озаряют разноцветные, витражные лучи солнца. Тело юноши шатается то в одну, то в другую сторону, в глазах темнеет, а алые водопады крови так и не останавливаются, обливая кинжал. В один момент он даже спотыкается, но его придерживает жрец и сразу же прячет за своей спиной. Но Техён не хочет прятаться за спиной своего народа и беззащитных настоятелей храма. Всю жизнь он только и делал, что жил в клетке золотой птицей, но теперь ему хотелось защитить тех, кого он любит, как они сделали это в ответ. Он спускается по ступеням вниз, пока руки его подрагивают. Глаза стараются не смотреть на мужчину, которого пытали, но это с трудом получается. Они устремлены на варвара, что стоит рядом. Огромный дикарь в странных одеждах, походящий больше на волка из леса, которого Техён когда-то встречал. Но глаза змеиные больше всего извещали о сущности стоящего перед ним. Тот сощурился и ,не двигаясь, наблюдал за движениями парня, как затаившийся хищник. Внутри Техёна от него бурлили непонятные чувства, скомканные в один клубок разноцветных нитей, и голоса в голове его уговаривали не смотреть на него, не играть с огнём. Пересиливая себя, он всё равно не отвёл янтаря глаз. Змей не получит своего триумфа. Люди смотрели на своего господина как на спасителя, в глазах их вновь вспыхнула надежда и поддержка. Все склонили свои головы и сделали ослабленный реверанс. Стражники непонимающе потёрли затылки, но мешать подданным не решились. Чонгук диву давался, как худощавый парнишка, качающийся от слабости, страх свой не показывает. Смотря во мрак, он не смог разглядеть хорошо омегу, но теперь был поражён даже больше, чем ожидал. В завоеваниях он проехал много земель, увозил красавиц и красавцев в свой гарем с несметными драгоценностями и весельями на любой вкус, но те ему быстро надоедали. Готовые отдаться с испуга или с желания богатства были теми, кого он презирал больше всего. Забывающие свои корни, боль, которую он им и принёс. Но этот был другим. Белые волосы развивались на шее кудрями, одеяние цвета снега с окровавленным узором не уменьшало красоты своего носителя. Тонкие кисти рук обессиленно висели, но пальцы крепко удерживали рукоятку ножа. Несломленный, с внешностью сошедшего с картины ангела. Вместо золота всего мира, у него были золотые глаза, пронизывающие всё тело, знающие будто больше, чем кто-либо. Окровавленный божий посланник был тем зрелищем, от которого внутри Чонгука животной натурой выло. Нуждой его змеиной сущности было вкусить плоть да впустить яд, чтобы видеть, как тот скручивается в предсмертной позе, но оно перекликалось с другим желанием. — Я никогда ещё не видел таких наглецов как вы. Варварам следует оставаться на своих землях, а не запятнывать чужие, пока на них даже законного правителя нет. — останавливается Техён на расстоянии от Чона. Его тон с упрёком не может скрыть сглатываемой от волнения слюны, но он держится. Расфокусированный взгляд подвергнувшегося пыткам Лихуна поднимается, и тот уже хочет сказать, но вместо этого захлёбывается в своей крови. Солдат не торопится, не убирает клинок с лица, а послушно ждёт приказа своего хозяина. Слёзы не текут по щекам Техёна, когда он наконец оборачивается к нему. Они застывают как льдинки, холодные и опустошённые. В сердце его вырывается из железных цепей злость, но он не может испытывать подобных эмоций. Советник обессиленно опускается на пол и конечности повисают как верёвочки. Святой должен быть спокойным озером. — Может как ты говоришь «варварам» самим решать, как поступать? К тому же чего ты ожидал? Благородства? — Чонгук сам придвигается к собеседнику ближе, как крадущаяся гадюка. Ноги омеги врастают в гранитный пол. Боль пульсирует в висках, посылая волну за волной, а грудь вздымается, в попытке полноценно вздохнуть. Но голова всё также гордо приподнята, и Чона это забавляет. — Благородства от дикаря я и не ждал. — сглатывает он слюну и приопускает глаза. — Но у вас должны быть какие-то моральные принципы. Вы отворачиваетесь от бога, раз убиваете на святых местах. Отпустите людей по домам, вы добились чего хотели, захватили земли, иначе с вашими вторыми половинами и детьми сделают тоже самое из мести. Каждое слово натягивало голосовые связки как струну. Один, в окружении армии и известного палача душ, без брата. Сказали бы ему это несколько дней назад, он бы не поверил. В политику Техён никогда сильно не погружался, судьба ему была дана с рождения, а именно служению религии. Ашур на самом деле считался нейтральной территорией, которую не осмеливались трогать за всю историю никто, кроме Гону а теперь и этого безумца с востока, поэтому удара никто не ждал. Тишина в зале прервалась сумасшедшим смехом. Чонгук не скрывал своей мерзкой, унизительной усмешки и она эхом раздавалась по помещению. У Техёна невольно пробежали мурашки, а тело замёрзло. Змей в доспехах с закрытым лицом не был Намджуном, и было страшнее от неизвестности. Слухи о нём давно ходили, своей немалой жестокостью тот прославился. У него была прекрасная возможность с помощью солдат его на колени поставить, сломать вместо Лихуна за слова, но почему он это не сделал? Мужчина с любопытством и удовлетворением окинул омегу. Острый на язык, унимающий свою дрожь перед ним, слабый и худой как сук дерева. Но силы воли было в этой тростинке религиозной больше, чем в некоторых трусливых правителях, которым Чонгук вспаривал брюхо, да и гордости не унимать. Презрительный взгляд из-за пушистых белых ресниц манил, губы алые поджимались в тугую линию, которую хотелось разъединить, а голос сладкий как зефир необычайными чарами околдовывал. Золотые браслеты лишь контрастировали с бледнотой нетронутой кожи омеги. Да. В Чонгуке первородное желание змеями обвивалось, ползло по венам, но не достигало сердца. — Не только за землями мы пришли. Но раз ты такая знатная особа, дам тебе выбор: уедешь с жрецами — сожжены будут города в прах, а если останешься — будешь моим заложником, и люди будут в порядке. Зал замер в ожидании. Ветер холодный обдувал бедного Техёна, и он и сам не мог понять, из-за страха или холода он дрожит. Белый труп бывшего друга под его ногами валялся с открытыми глазами, полными усталости. На боку болтался у умершего ключ от города, и горькая усмешка тронула губы омеги. Он опустился к нему и слабой рукой закрыл мёртвому глаза. В другой ладони болталась рукоятка кинжала, а рядом с ним мучитель советника спокойно стоял, после всего, что он сделал. Святой должен быть самим олицетворением жизни. Разрастающееся чувство ярости взыграло в душе и даже несмотря на бессилие, заставило крепко сжать орудие. Святой не может чувствовать злость. Юноша незаметно взял ключ, привстал, и пока солдат непринуждённо стоял, погружённый в свои мысли, подкрался ближе, делая вид, что вытирает слёзы и смотрит в окно напротив них. Святой не может причинить боль другим. Кинжал небрежно режет внутреннюю, закрытую лишь толстой тканью кожу предплечья. Разрез проходит от кисти до локтя, окрашивая руки омеги теперь не только собственной кровью. Мужчина кричит от боли, сжимает руку, пока его окружают его товарищи. Гул проносится по всему залу, жрец шепчет очередную молитву и с шоком глядит на святого. Чонгук оборачивается и видит кровавый клинок и раненного подчинённого. Пустота в янтаре глаз напротив его удивляла и лишь ещё больше заводила. Тот не собирался становиться лишь разменной монетой, пешкой в игре Чонгука, и альфа уважение к этому испытал. Он не приказал схватить юнца, наоборот, указал солдатом не поднимать мечей, пока омега медленно приближался к нему самому. Словно восставший из мёртвых, Техён с трудом продвигался к врагу. Ноги его стали свинцовыми, а в глаза всё стало сплошным белым пятном. Нет. Он должен до него дойти. Показать, что не сломит он его, не сломит дух чужого народа и богов. Чонгук сощурился и уголок губ его вздёрнулся вверх под тканью. Игра становилась всё интереснее для него. Если бы омега просто был трусливым, избалованным и беззащитным, он бы без колебаний его взял и увёз без прилюдий, заточил бы в подземелье и мучал бы. Но сейчас Техён слишком привлёк его внимание. Впервые святой позволил себе приблизиться к варвару так близко. Расстояние между ними было грешное, близкое. В горле пересыхало при виде чужого тела, которое по сравнению с его, было просто огромной глыбой. Зрачки зелёных глаз в узкую линию сжались, как при слежке добычи и от этого юноша сглотнул странный ком в горле. Он держал оружие прямо, но так и не мог поднести к Чонгуку. — Убить меня хочешь? Ну чего же ты тогда ждёшь? — с улыбкой произносит Чон, и сам берёт нежную руку и подносит металл к своему горлу. Ноги Техёна врастают в мрамор, а глаза бегают от своих пальцев к чужой шее. Почему дикарь восточный так легко даёт ему такой шанс? Насмехается над ним? Думает, что он лишь слабак и не сможет ничего сделать? Мысли комом бегают по голове, боль пульсирует в висках всё сильнее, да только сознание до сих пор держится. Веки его слипаются, но он поворачивается к змею и не сводит взгляда. Он разглядывает этот узкий разрез глаз, складки на веках, спокойствие в глубине зелени. Омега понять не может его действий и пытается найти ответ, но вместо этого лишь видит перед собой сошедшего из природы, скрывающего хищника, а не человеческую натуру. Чонгук с предвкушением ждёт нового поступка, проверяет его. Не сможет святой его убить, да даже ранить, слишком уж мало осталось энергии у него осталось, да и не упустил он из внимания мурашек по коже белой. Армия его же собственная смотрела на него как на сумасшедшего и единственное что прерывало это редкое, тяжёлое дыхание раненного гвардейца. Это железо было не коварным, а сомневающимся. Юноша колебался, не понимал что делать в подобной ловушке. Он не сводил глаз с врага, и на языке у него вертелось то, что тот не сможет с ним играться как с игрушкой детской. Острие надавило на жилку в шее, наполненную алой жидкостью. Кинжал вдавливался неуверенно, в пол силы. Чонгук не отодвигался, а даже наоборот придвинулся ближе. Из-за оружия проступила тёмная кровь, но боли от нанесённой царапины он не чувствовал. Змей не ожидал, что тот всё же осмелится нож в него вдавить своими хлипкими, истекающими ручонками. Никому из врагов он не давал приблизиться так близко к себе, как этому. — Можешь перерезать мне глотку, но тогда из этого зала никто не выйдет живым. Мои солдаты всё в пыль сравняют, стариков, детей, женщин, жалость их не одолеет. Хочешь ли ты этого? Слова его эхом в ушах раздавались у Техёна. Он прекрасно знал, что мужчина прав, слепой гнев не мог решить, а лишь ухудшить. Помедлив, он убрал клинок с чужого горла и вдохнул глубоко запах меди. Всё. Всё красное. — Ты…должен сдержать своё обещание, если я пойду за тобой. — с одышкой тихо произнёс парень. Чонгук немо кивнул и демонстративно отозвал солдат от людей. К юноше поднесли пару железных оков, на что тот демонстративно поднял голову и повернулся к выходу. Ему оковы и не нужны, они и так на нём с рождения. Гвардейцы переглянулись, но после кивка правителя в сторону отошли. Техён еле как волочил ноги по полу, белое одеяние лишь прибавляло трудностей. Он в последний раз окинул взглядом родные стены и своих подданных. Его губы тронула ослабленная улыбка, веки слиплись в одну массу, а рука уронила оружие. Измученное тело упало на землю. Последние остатки сознания запомнили лишь то, как кто-то присел у омеги на колено и тронул бережно щёку. Чонгук восхищался тем, как святой продержался долго, как не дал вывести себя как раба. Благородство, изящество, и силы невиданной прежде было в каждом движении. Даже сейчас, беззащитный омега был безупречен. Чон приподнял его с пола, и лёгкое тельце чужое спокойно лежало на его руках. Он нёс его как священный, самый драгоценный подарок к двери. — Постойте, так нельзя. Его ждут в храме. — окликнул хрипло седой жрец. — Старик, он сам сделал наконец свой выбор. — ответил змей напоследок и удалился. Хосок опирался на колонну и лишь наблюдал. Отправленный караулить служителей храма, мужчина даже не давил на них, те сами ему сразу сдались, и он оставил своих подчинённых. Старший Чон любил исподтишка смотреть за действиями людей, их эмоциями, анализировать и понимать, что они думают. Чаще всего свои навыки он использовал для пыток, особенно моральных. Ни одно мучение не может сравниться с давлением на разум человека, на то, что ему дорого, на его слабости. На удивление, его младший брат тащил юнца, упавшего в обморок. Из всех людей, Хосоку тяжелее всего было проанализировать Чонгука. Сегодня он вёл себя намного страннее, чем обычно. Это развлечение в зале затянулось на слишком долгое время, хотя изначально всё планировалось по-другому. — Что это было, Чонгук? — произнёс старший, когда младший остановился около него. Змей прекрасно знал, что подразумевает брат. Он и сам не до конца понимает, что в нём переменилось в помещении, что-то непривычное коснулось его рассудка. Гладкая ткань одеяния под его пальцами всё напоминало о найденной жемчужине. Жемчужину всегда было тяжело добыть из моллюска, но в этот раз ему пришлось ещё труднее. Но результат в виде сверкающего перламутрового образования, скрытого за чужой, обыденной раковиной был удовлетворением. — Отпусти служителей храма. Мы отправляемся домой. — проигнорировал Чон вопрос брата, и тот лишь устало выдохнул. У него бесполезно выпытывать. Белая макушка тем временем непринуждённо посапывала на руках врага, которого убить так хотела. Сухие губы альфы скривились в ухмылке. Осквернить он его собирается, поработить в бездну за собой, и когда он будет в его власти, людям не останется ничего, кроме как покориться воле его.