Tiger in a Mansion

      – Ты придурошная шлюха... – у Тэхена сводит скулы от смеха.       Он лежит на шезлонге у бассейна, в его ладони – телефон со включенной камерой. Ким снимает видео, которое позже добавит в папку с небольшой коллекцией компрометирующей порнографии. Скалится, хохоча, так, будто ему в лицо прыснули лимонный сок, настоявшийся на парах марихуаны.       — Я, бля, из любой фигни сделаю зависимость, серьезно! Я абсолютно безнадежен в нашем постоянно изменяющемся мире, – декларирует Юнги, размахивающий бутылкой джина, прохаживаясь вдоль бассейна. Вокруг его шеи обмотано боа из розовых перьев, ниже шеи – ничего, кроме черных брифов с белыми разводами пепла и кокаиновой пыльцы. – Дайте мне безлимитную кредитку – и я начну скупать барахло, как самая настоящая припадочная шопоголичка. Не потому, что мне это барахло нужно, а потому что весело же, черт возьми. Дайте мне бутылку – буду сосать ее до последней капли, хотя пьющие залпом капель, вообще-то, не считают. Я пью, потому что хочу расслабиться, а не чтобы контролировать себя. Короче, нахуй эти полумеры, мистер Ким! – глубокий глоток с горла и кривая гримаса.       — Дай тебе слово – и у всех завянут уши... – качает головой продюсер.       Они не выходят из пентхауса уже третий день, предаваясь всем прелестями и мерзостям эскапизма. Каждая последующая минута вместе – все новое испытание для самоконтроля. Реальность для Тэхена заканчивается на обволакивающих разум парах дыма, вьющегося с губ Юнги. Ким заканчивается там, где начинается Мин, и последний скорее будет бесконечно долго позволять первому проделывать с собой трюк сальто на эмоциональных качелях, чем возьмет ответственность за свою собственную жизнь.       Трезвость заставляет их презирать друг друга. Продюсер убежден, что его протеже при всем своем таланте – абсолютный оборванец, неконтролируемый и неприкаянный, сколько ты жемчуга на него не вешай и Chanel №5 не брызгай. Пианиста тошнит от снобизма приютившего его мужчины. Но под кайфом они становятся родственными душами. Тэхен не без доли наивности полагает, будто он хозяин положения – предоставляя Мину доступ к веществам, он делает музыканта зависимым от себя. На самом же деле, ему в первую очередь ужасно одиноко. Их общая любовь к музыке заставляет его вспомнить, каково это – желать чего-то большего, чем просто поверхностный смол-ток. Проще всего завязать разговор с кем-то, одолжив у него сигарету; никто из них обоих не знает, как стать полностью искренним, когда в крови нет грамма чего-то эдакого. Оба хотят любить, потому находят это чувство, сублимированным в джазе, честном и смелом.       Они бросают с крыши пентхауса дорогие пластинки, забавы ради, быть может, они разбавят чей-то музыкальный вкус – вольная интерпретация поп-культурного оружия. Смеются, представляя, как винил Зигги Стардаста превращается в летающую тарелку. Вопят «Вопль» с балкона на прохожих; притворяются Берроузом и Карром.       – Куда ни глянь – повсюду жертвы капитализма, пытающиеся заштопать дыру внутри себя избыточным потреблением, – пьяно мурлычет Юнги.       – Я вижу ожиревшую потреблением жертву капитализма каждый раз, когда смотрю в зеркало, – соглашается Тэхен. – Но я не вижу других жертв, не по-настоящему, по крайней мере, ведь все они – всего лишь мои зеркала, – он не припоминает, когда в последний раз был настолько честен с самим собой.       Как будто честность что-то изменит сейчас, когда он уже столько вложил в монумент своего гипертрофированного самолюбия.       Когда в середине рабочей недели мистеру Киму начинает названивать его отец, он в сухом остатке является в офис. Запивает колой зеро кофеиновые зерна, пялясь в монитор с выхоложенными отчетами и старается не думать о Юнги, которого запер в пентхаусе таким же сухим. Чистым и трезвым тот начнет страдать, а мучение, по мнению продюсера, рождает настоящие музыкальные шедевры. Тэхен не замечает, как бормочет себе под нос отрывки записанных ими треков.       – Выглядишь не очень, босс, – отпускает немного обеспокоенный комментарий Пак Чимин.       – Цена веселого уик-енда... – саркастично буркает Тэхен, потирая глаза с разодранными капиллярами.       Пропасть без вести почти на всю рабочую неделю – это слишком даже для Чимина. Внешний вид начальника-кокаиниста для него и вовсе сродни монстру Кроненберга. Пака действительно волнует то, как лицо Тэхена стало болезненно заостренным и впалым, его мелкая дрожь в руках, шелушащаяся кожа у ноздрей и характерная для ломки раздражительность. Однако он быстро убивает в себе этот зародыш сочувствия, ведь слабость в мире маркетологов непозволительна. Жалеть Ким Тэхена – опасно.       – Как Ваш... мальчик? Пианист, – Пак решает сменить тему, неловко откашлявшись.       – Это не мальчик, – мужчина поднимает на подчиненного тяжелый от ревности взгляд, в его памяти вспыхивает калейдоскоп в виде ретро пленки, где Юнги, с ожерельем из жемчуга наперевес, балуется с мундштуком и пышным боа, радостно шипелевя песни Синатры, — это долбанный старый Голливуд в человеческой оболочке. С налетом героинового шика рок-звезды.       – Touché, – закатывает глаза Чимин, испытывая чувство дежавю.       Пак спрашивает что-то еще, но Тэхен не слишком напрягается, чтобы разобрать его речь. На самом деле, она его ужасно раздражает: и темпом, и плавностью, и модуляциями.       – Пак, – он снова буравит коллегу жутковатым взглядом, в котором извиваются агрессивно красные ниточки сосудов, — последняя вещь, которая тебе сейчас, блять, нужна, – это мое безоговорочное внимание. Так что захлопни свою пасть, пока я не оставил на твоем столе выговор за какую-нибудь херню.

***

      Во рту ощущается привкус помоев, на углах губ — водка. Вот она, утренняя рутина Мин Юнги. Выкурил сигарету, проблевался и почистил зубы, мысленно приговаривая: «Нет, больше никогда». Сплюнул слюну со смехом – сам не верит в эту чушь. Вещество всегда будет сильнее тебя — это ты с ним торгуешься, пытаясь завязать или хотя бы снизить дозу, а ему на тебя все равно. Вещество было, есть и будет, пока ты используешь его, преследуя собственные саморазрушительные мотивы, самоед.       Накал постельных страстей возрос прямо пропорционально их с Тэхеном химической толерантности (вот уж действительно химический роман, думается Мину) — он замечает в зеркале бледный синяк на своей скуле, кровоподтеки с причудливой каймой на груди и ягодицах, мелкие гематомы тут и там по всему телу. Его кожа стала настоящей географической картой чужой агрессии. Прятать все эти цветущие кровавые следы под тканями умилительных приглушенных тонов, подвязав шею шелковым бантом, кажется какой-то жуткой иронией.       Ублюдок не оставил в доме ни капли алкоголя, ни грамма порошка и ни одной сигареты. Мин докуривает найденные в пепельницах бычки. Все бутылки в мини-баре оказываются муляжами, пустым декором. Что Ким оставил, так это записку на холодильнике с приказным «‎поешь».       Юнги не в восторге от своей новой диеты. Грейпфрут на завтрак, вареная куриная грудка на обед и листья салата на ужин — иссушающий детокс. Выпрашивать деньги на еду у продюсера не позволяет гордость, главная дверь в пентхаус оказывается запертой. Тэхен ему не доверяет, но юноша его не осуждает, хотя и обидно, конечно. Настолько обидно, что он швыряет в бассейн свой телефон, когда Ким начинает названивать ему. Старенький побитый смартфон плывет на дно, на его дисплее светится непрочитанное сообщение Кима о том, что все это делается лишь для блага музыканта. Внутреннего критика в себе Мин убил — теперь его место занял Ким Тэхен.

«‎...иначе ты пропьешь весь свой потенциал, малыш».

      Юноше не остается ничего иного, кроме как творить. Однако перечитывая свои тексты, написанные во время алкогольно-наркотического просветления, пианист не находит ничего, кроме дикого, несвязного бреда. Остаток дня он проводит за ковырянием стены, чувствуя себя протухшим.