Tiger in a Mansion

      Юнги не нравится, что его музыка под покровительством Тэхена покрывается попсовым лоском, словно тот, несомненно в качестве издевки, припорошил его открытые раны блестками. Ким, быть может, и любит джаз, по-своему, как прирожденный сноб любит предметы высокого искусства, но он не способен проникнуть в суть их. Он бы наверняка хотел стать причастным к одному из величайших жанров, потому так вцепился в Юнги – на деле же причастности к нему у мужчины не больше, чем у зрителя картинной галереи, никогда ранее не державшего в руках ни холст, ни кисть (причем руки у Кима очень, очень жадные).       И все же, несмотря на с трудом скрываемую музыкантом неприязнь к продюсеру и снисходительно-покровительское (разумеется, с оттенком надменности и собственничества) отношение последнего к пианисту, оба были людьми зависимыми per se и тем более в дуэте, что впоследствии криво-косо породнило их.       — Вам не кажется, что наши отношения какие-то... дефектные? — задумчиво тянет Мин, лежа у бассейна, одна его нога мирно покачивается в теплой воде, пока взгляд считает облака в электрическо-голубом небе.       — Нет, — уверенно отрезает едва не задремавший в шезлонге Тэхен. В последнее время он только здесь и просиживал свои сделанные на заказ в ателье брюки, как правило, цвета французской ванили или итальянской соломы. — Между нами нет никаких отношений, кроме служебных. Ну, или потребительских, как тебе угодно.       — А может, мы сами по себе поломаны и возврату не подлежим... И поломки внутри нас не позволяют нам признать обратное, попробовать обратное... — сегодня молодой человек пребывал в том меланхоличном настроении, которое побуждало в нем поток философской мысли, что весьма претило его покровителю.       — Говори за себя, паразит. Со мной все в порядке.       — Точно-точно. Всех нормальных людей в наши дни успокаивает потреблядство и наркотизм.       Справедливости ради, у них даже служебные отношения довольно невнятные. Уже который день Ким просто-напросто ленится отвезти музыканта в студию для работы над альбомом. Понимает, что нужно, но до чего же приятно иметь теплую тушку под боком, беспомощную и безотказную. Синяки на нижней челюсти и запястьях Юнги тому подтверждение. Ему особенно нравилось, когда юноша пытался закрыться от него руками; когда испытываемое им удовольствие в момент покидало его хрупкое тело и холодело, потное, в страхе перед ним. Тогда Тэхен по-настоящему чувствовал себя центром чужой вселенной, и сознанием, и внутренностями, и ничего более не желал, как вынудить Мина положить эту болезненную страсть и ужас на ноты.       — Наплачь мне реку, — закатывает глаза продюсер. — Мы рождаемся ради этого, подстраиваем под это все наши ожидания и достижения и за это же умираем. Посмотри вокруг, Юнги, и проснись, — мужчина окидывает широкой ладонью вид с вершины небоскреба, — мы обречены выживать в этих бетонных джунглях.       — Должно же быть что-то еще за их пределами.       — Например?       — Любовь. Музыка.       — Музыка, которую никто не услышит, если ты не продашь ее лейблу, — Ким откровенно иронизирует над юным музыкантом, убеждаясь, что в глубине души он тот еще наивный идеалист. — И знаешь, что забавно? Если ты посвятишь этому песню, все будут в восторге – и ровно ничего не сделают, чтобы изменить экосистему бетонных джунглей. Такова жизнь, — закончил мужчина нараспев.       — Вы пародируете Синатру или тужитесь показаться мудрым? — Мин повернулся к нему спиной, сев на край бассейна, и опустил в воду обе ноги.       — Я просто говорю, что для бывшей самозанятой проститутки ты слишком наивен, — уж очень Тэхен любил смаковать чужое грехопадение.       — Почем Вам знать? Для меня, может, и проституция – про любовь. Туда ведь не сексологики идут, а недолюбленные дети, отдающиеся направо и налево лишь впоследствии. Тут Вы меня не переубедите, даже не пытайтесь.       Заткнутый за пояс, продюсер корчит недовольную гримасу и демонстративно хватается за свой телефон, после чего принимается злобно бороздить сводки последних новостей шоу-бизнеса с деланным безразличием. В уме он продумывал, как бы еще, побольнее, подковырнуть убеждения своего протеже, но поток его гневных мыслей внезапно обрывает вспыхнувшее румянцем на лице чувство стыда – то самое, от которого он всегда так сильно себя оберегал.       — Блять, какой позор... — обреченно стонет мужчина, кладя ладонь на лоб. — Вот же ебливые суки.       Юнги, встревоженный любопытством, встает на ноги с легким всплеском воды в бассейне и становится по левую сторону от шезлонга, забирая телефон из чужих рук. На экране он видит подборку фото, происхождение которых затрудняется сходу воспроизвести в своей памяти. И он, и Тэхен в последнее время с трудом могли собрать себя в кучу после особенно насыщенных ночей, и часто те или иные события запросто ускользали из их воспоминаний. И похоже, это был именно тот случай.       Компрометирующие фото застали их в момент чуть спавшего пика опьянения алкоголем и кокаином во время бурного выяснения отношений посреди безлюдной улицы недалеко от пентхауса: взгляды у обоих были диковатые, но мутные, позы резкие и угловатые, одежда их казалось измятой и явно надетой наспех, не говоря уже о торчащих во все стороны волосах. На одном из снимков Ким, лицом чуть менее болезненный нежели его музыкант, с силой удерживал последнего за него плечи, скаля зубы до проступающих желваков; Мин, задрав аккуратный подбородок, явно не желал внимать Тэхену, питая куда больше доверия по отношению к зажатых в его костлявых руках бутылке виски, податливый телом, но упрямый душой, то бишь в излюбленном своем репертуаре.       — Ну, это конец, — заключил продюсер замогильным голосом.       Ошибки быть не могло – любой, кто ознакомится с этими фото, решит, причем совершенно правильно, что Ким Тэхен снова занимается харассментом. Раньше это были персистирующие с тревожной частотой слухи, но теперь? Теперь у них была почва. Мужчина, казалось, перестал дышать – таким сильным был стыд. Стыд и страх; очередной проект, канущий в небытие, только на этот раз даже не реализовавшийся. Хуже всего было то, что Юнги в ту ночь надел какую-то растянутую, разорванную тут и там футболку, которая, увы, оголяла не только чарующую бледность его кожи, но и следы побоев.       С другой стороны... ну какая пара – Тэхен не заметил за собой, как мысленно окрестил их с Юнги парой, несмотря на недавние свои отрицания – не ссорилась на улице в пьяном угаре? Да каждая третья, если и вовсе не вторая!       Пока Мин с некоторой ленцой изучал подборку снимков, его продюсер, окаменевший на шезлонге, будто изваяние особенно мстительного греческого бога, нервно потирал то лоб, то щетину на нижней челюсти, продумывая свои дальнейшие ходы в связи со сложившейся ситуацией. Кем бы ни была эта акула с камерой, работала она явно за идею – кадры продала сразу, ва-банк, хотя могла, например, шантажировать Кима; кроме того, «акула» пожелала остаться анонимной. В общем, заставить обывателей верить в то, что кадры постановочные, было проблематично.       — Знаете, что? — подает голос Юнги,       протягивая Тэхену его телефон. — А мне нравится, как мы смотримся. Особенно вот здесь, — он пару раз стучит ногтем по экрану с открытым ранее снимком, в то время как корпус устройства вот-вот треснет в руке мужчины.       — Что ты несешь, паразит? Не до твоих игр сейчас.       — Помните, Вы никак не могли решить, что станет обложкой моего альбома? — музыкант улыбнулся ему практически добродушно, будто мужчина не улавливает чего-то до боли простого и очевидного.       Ким, покинув, наконец, свое оцепенение, взглянул на юношу с немым вопросом, на лице его по-прежнему лежала тень мрачной раздражительности.       — Ничто не передаст меня как автора лучше, чем эта фотография, — пианист будто бы просиял, испытывая истинный восторг от увиденного вопреки всякой этике. — Ну взгляните же: как Вы пытаетесь вытрясти из меня дурь, как я поглощен своей болью, цепляясь за эту бутылку, словно она последний мой спасительный оплот... Как красиво я страдаю, не правда ли? И не об этом ли все мои тексты?       — Да... Да, пожалуй. Что-то в этом есть, — признал Тэхен, смягчившись. — Даже не пытаешься сопротивляться.       — К тому же, — проворковал Юнги, садясь к мужчине на колени и ненавязчиво обнимая того за шею, — насколько компрометирующими будут эти кадры, если мы устроим самосаботаж? — последнее слово он томно прошептал продюсеру на ухо, легонько прикусив его мочку.       — Если выкупить эти снимки и использовать их для нашего альбома, аудитория решит, что все так и было задумано, — Ким стал поглаживать чужие бока и бедра в знаке одобрения. — Они решат, что это...       — Самоирония.       — Или сатира, — кивает мужчина, наклонясь к тонкой шее Юнги, оставляя на ней легкие укусы, но никогда не поцелуи. — У тебя нет ни капли самоуважения, да?       — Боже упаси.

***

      Сегодня один из тех дней, когда Тэхену нужно «продышаться», поэтому он оставляет машину на подземной стоянке и решает, что они Юнги пойдут в студию пешком. День особенный – их ждет коллаборация.       Каждый раз, когда мужчина слишком налегал на психоактивные вещества, он впоследствии испытывал острую нужду напитаться кислородом и потрогать траву, попивая воду с лимоном. Конечно, толку в этом было мало, но в периоды трезвости Ким вдруг вспоминал о своем здоровье и придумывал маленькие ритуалы, чтобы избавить себя от ипоходричных мыслей об инфаркте. Так и сейчас, Тэхен решил, что прогулка пешком пойдет им с Юнги на пользу, пытаясь скрыть легкую одышку, когда они шли вдоль одной по обыкновению тихой пополудни улицы.       Тихой для Тэхена, но не для Юнги.       Музыкант прячет голову в плечи, опустив взгляд на асфальт, словно местные высотки из темного матового стекла кричат на него вместе с проезжающими мимо мерседесами, потому что не забывают: Мин Юнги здесь чужой. Пусть продюсер и одел того в твидовый костюм, нацепив на лацканы бриллиантовые безделушки, нутро его остается неприкрытым. Эти улицы с их ленным, тягучим ритмом, через который вальяжно плывут подобные Тэхену крупные рыбы с их изящной надменностью на лицах, звучат как барокко-поп, как пережевывать клубничную жвачку до привкуса резины, как рисованная меланхолия в модных журналах. Юнги проще и правдивее; нуар ночного города, текстура кул-джаза и медленного хип-хопа, разбитое сердце как сэмпл – это все он.       Пока Мин мысленно стоит на грани размышлений о своей инаковости, не пресекая ту черту, где он начнет бесстыже себя жалеть, Тэхен неприкрыто любуется молодыми официантами, обслуживающими террасы однотипных кофеен, и поочередно представляет всех этих смазливых мальчиков с цветными татуировками на своем члене. Юнги вскоре замечает это, и ему в голову приходит идея.       Если Ким использует его без всяких зазрений совести, почему бы ему не перенять чужую тактику? Слишком рано он ставит на себе крест – нужно всего лишь дождаться, когда продюсер сделает его популярным, и сбежать в свободное плавание или, например, к другому лейблу. Еще немного терпения – и Ким Тэхен станет вчерашними новостями, а он будет цвести и пахнуть.       Вдохновленный собственной находчивостью, музыкант решает действовать незамедлительно, но скрытно.       Наблюдавший все это время за миловидными официантами Тэхен резко останавливается посреди улицы, чувствуя чужую ладонь в своей руке, а затем – мягкое касание большого пальца вдоль его костяшек.       — Почему Вы заглядываетесь на других мальчиков, а? — юноша произносит это не с укором, но с игривым поддразниванием, придавая голосу оттенок детской жалобности. — Я Вам больше не нравлюсь?       Не успевает Ким найти что ответить, колеблясь где-то между раздражением и сожалением, как музыкант добавляет с еще большей грустью:       — Я не хочу ни с кем Вас делить...       Если бы Юнги начал внаглую его «пилить», Тэхен скорее всего пришел бы в ярость. Однако тот факт, что его протеже ревнует, признавая тем самым свою слабость перед ним – единственным и неповторимым центром своего жалкого мирка – заставляет продюсера расцвести нарциссом под майским солнцем.       — Не дуйся, моя маленькая птичка, — принялся рассыпаться в ласках мужчина, не в силах сдерживать свой внутренний подъем, вызванный чужой лестью, пусть и завуалированной. — Кто они такие в сравнении с тобой и твоим талантом? Нет, не отвечай – я не хочу слышать, как ты принижаешь себя. Давай я куплю тебе что-нибудь по дороге в студию, чтобы ты не расстраивался, хорошо? У нас ведь много работы впереди, помнишь?       Так Юнги понял, что поймал продюсера на свой крючок. А это значит, что теперь настала его очередь раскачивать так «полюбившиеся» им обоим качели.