Tiger in a Mansion

      — Нам нужно поговорить, — Тэхен смерчем влетает в «клетку», как только Юнги убирает вешалку от ручки. — Погоди, это что, моя хрустальная штофа с виски? Когда ты вообще успел утянуть ее? Ладно, не важно... — он устало потирает виски, пытаясь облегчить свое раздражение и поступающую мигрень.       — Что здесь обсуждать, мистер Ким? Вы привели спонсоров, чтобы те оценили мое творчество, и я оказал им надлежащий прием, — Мин скрещивает руки на груди, не без основания гордясь своим упрямством.       — То, как ты провел себя, было абсолютно неподобающе...       — Почти так же неподобающе, как пытаться продать мою задницу, зная, что меня легко шантажировать, — перебивает его юноша.       Ким поджимает губы, со скрипом стискивая челюсти. Конечно, Юнги прав, и это по многим причинам воспламеняет в нем гнев, желание установить свой авторитет и вновь завладеть контролем. Однако добродетель, как известно, в терпении.       — Послушай, птичка, мне жаль... — продюсер идет ва-банк, насквозь простреливая бдительность музыканта неожиданным откровением. — Мне жаль, хорошо? Я действительно не должен был так поступать с тобой, но... — мужчина осторожно подбирает каждое свое слово. — Но правила этой индустрии диктую не я. Она была жестокой и беспощадной раньше и остается таковой по сей день. Как бы гадко это ни звучало, шутки про кастинг через постель — ничто иное, как попытка посмеяться над болезненной правдой, чтобы впоследствии было легче смириться с ней. Это даже не про спонсорство и деньги, в самом-то деле, а про связи.       Взгляд Юнги немного смягчается. У него нет власти, чтобы повлиять на порядок вещей.       — Ну, одному человеку ведь понравилось мое «абсолютно неподобающее» поведение за роялем...       — Чон Хосок, — Тэхен уточняет имя названного человека с явной неприязнью на лице. — Признаю честно: позвал его за тем, чтобы похвастать тобой. Он возымел привычку переманивать к себе моих музыкантов, обещая абсолютные творческие свободы, но, по моему скромному мнению, залог успеха — это контроль и дисциплина.       Они неловко молчат несколько мгновений. Продюсер пытается совладать со своей ревностью, музыкант побаивается задавать лишние вопросы.       — Почему Вы еще не вышвырнули меня отсюда? Почему пришли с извинениями, а не с угрозами?       — Потому что ты мой, — холодно констатирует Ким, глядя на Юнги взглядом, от которого кровь стынет в жилах, а кости дают трещину. — И ты так просто от меня не отделаешься.       — Тогда не пытайтесь продать меня кому-нибудь другому, — юноша подходит ближе к мужчине, глядя на него одновременно упрямо и покорно — смертельное сочетание, которое поднимет либидо даже у мертвого. — Я не до конца понимаю, что Вы вкладываете в слово «мой», да и не хочу, честно говоря. Но я многое готов стерпеть, чтобы быть рядом с Вами, — мне это выгодно, даже приятно временами, а Вам... весело, должно быть. Не скучно, во всяком случае.       — Иногда ты говоришь так, что я забываю, где подобрал тебя, — Тэхен наклоняет голову к плечу, оценивающе разглядывая чужую фигуру, и ненавязчиво кладет руки на бедра Юнги. — Пытаешься меня соблазнить, птичка? Даже не надейся избежать наказания. Знаю, я был неправ, но тебе явно нужно напомнить, кто здесь главный. Ты так легко забываешься... — продюсер невесомо проводит тыльной стороной ладони по щеке мальчика, после чего легонько хлопает ее.       — Не говорите со мной так, будто я глупый... — Мин прикрывает глаза и удерживает чужое запястье напротив своих губ, бесцельно проводя по ним пальцами мужчины, его голос становится тише.       — «Будто» здесь неуместно. Ты талантливый, но действительно глупый мальчик, который не знает, во что ввязался, и теперь поздно пытаться исправить это. Ты сопротивляешься, щетинишься и показываешь коготки, только в конечном итоге все равно позволяешь себя подчинить, заверяя свою совесть безвыходностью сложившихся обстоятельств. Ты прав, это веселая игра.       — Каково это, постоянно преследовать чувство контроля?       — В твоем случае это оправдывает все расходы.       Когда они снова оказываются вдвоем в постели, Юнги чуть ли не срывается на плач, постоянно прижимая Тэхена к себе, и умоляюще шепчет без остановки о том, чтобы тот никогда, никогда не поступал с ним так, как этим вечером.

***

      Третий трек в альбоме требует больше ответственности, чем его начало. Это середина, та точка будущей пластинки, к моменту знакомства с которой слушатель уже должен быть предельно накален, чувствуя себя оголенным проводом. Чувствуя себя как сам Мин Юнги, а он предельно уязвим сейчас, когда делает финальные ремарки в нотах и тексте.       Тэхен сидит за его спиной на кожаном диване, свет в студии приглушен. Когда музыкант начинает игру на клавишах, он блаженно прикрывает глаза, делая первую дорожку кокаина на кофейном столике. Мужчина запрокидывает голову, наслаждаясь знакомым будоражащим тело ощущением, однако Юнги не планирует ласкать чужой слух своим исполнением, тараня пальцами басовую октаву. Ким фрустрирован — его подъем сбивает с пика грубая, невыносимо горькая череда нот. Его всегда поражало, как математика музыки способна создавать проекцию чувств — чего-то неуловимого и неподвластного логике.       Продюсер не останавливает Юнги — он лишь складывает руки на груди и глядит в черный потолок студии, пропитываясь мрачной мелодией. Создается впечатление, что третий трек станет еще более проникновенным, чем предыдущие два, и это еще мягко сказано. Возможно, им придется прибегнуть к цензуре, зная прямолинейность текстов юноши.       И Тэхен вновь оказывается прав. Он внимательно наблюдает за тем, как дрожат плечи Юнги, когда он, шепелявя от слез, рассказывает в микрофон о синяках и ссадинах, которые никогда не сойдут; как он графично описывает боль между ног, которую он впервые испытал в семнадцать лет, придавленный к грязному асфальту телом незнакомого мужчины, горячо дышащего в затылок, перекрывая холодный осенний воздух запахом алкоголя и сигарет из своего рта; как выглядит запекшаяся кровь на внутренней стороне бедер, как ощущается разбитая в мясо скула, как отвращение заставляет рвоту подступить к горлу. Беспомощный плач, безразличие проходящих мимо людей и липкий стыд на коже, что не вычистишь даже наждачкой, — Мин поведал обо всем, словно исповедующийся.       Ким хотел бы его поддержать, но не не способен делать это так, как обычно ожидают. Музыкант заканчивает запись и, судя по всему, погружается в прострацию от избытка вновь пережитых эмоций. Тэхену невыносимо смотреть на то, как он намеренно насилует сам себя, однако мужчина находит в этом нечто непозволительно привлекательное. Такое просто нельзя находить привлекательным, но его понятие сочувствия абсолютно извращено.       — Кто сделал это с тобой, птичка?       — Не помню, — безэмоционально отвечает Мин, бесцельно разглядывая ползунки на мониторе.       — Иди ко мне, — зовет Тэхен почти ласково, и Юнги на ватных ногах плетется к дивану, позволяя мужчине усадить себя к нему на колени, как маленького ребенка. — Я бы пошутил, что ты придумал эту жалобную историю, чтобы избежать наказания за свое поведение, если бы не знал, что ты никогда не лжешь и даже не приукрашиваешь... — придерживая юношу одной рукой, Ким аккуратно поднимает со столика кредитную карту с остатками кокаина и помогает тому вдохнуть их, придерживая у его носа свернутую купюру. Крошки наркотика он бережно втирает в чужие десна. — Лучше? — спрашивает продюсер, получая в ответ кроткий кивок и шмыганье носом.       Мин лежит на нем безвольно, как красивая, но разбитая фарфоровая кукла. Его ресницы дрожат, сухие губы приоткрыты. Продюсер с ненаигранной нежностью поправляет его твидовый пиджак, игриво тянет края кружевного воротника, постукивая ногтями по железным запонкам на нем, отбивая ритм недавно услышанной песни, желая продлить момент чужой слабости очевидными ассоциациями.       — Я чувствую себя больным, — Юнги говорит осипшим голосом, дрожа всем телом от стимулирующего эффекта кокаина, — словно внутри меня незаживающая гнойная рана... Она... Она бездонная, и в ней так много этой гадкой, желтой слизи... — он хватается за виски, зажмурив глаза. — Сколько бы я ни пытался избавиться от этой зудящей зловонной бездны, гной продолжает накапливаться...       Мужчине едва знакомы эти чувства. Он молчит, продолжая играть с одеждой юноши и балуя себя мыслями о том, что его любимый музыкант легко станет еще более зависимым от него, если подсадить того на наркотики. Чем более зависим Юнги от него, тем меньше он достанется другим, значит, никто никогда больше не сделает ему больно. Кроме самого Тэхена, конечно.       — Это было сильно, птичка. Слишком интенсивно, даже для тебя. Даже не знаю, чего стоит ожидать от последующих треков в альбоме, — Ким убирает на ухо волосы парня, любуясь пепельными прядями. — Наверное, я должен дать тебе выходной... Сбегу из офиса, качественно проведу время вместе с тобой... Расскажу тебе о твоей новой рутине...       Мин ничего не отвечает, погруженный то ли в собственную усталость, то ли в наркотическую интоксикацию.       — Кстати, как бы ты хотел назвать новую песню? — не унимается продюсер.       — «Кровь на асфальте», мистер Ким.