Ride the wave

Гудение колонок и мониторов внезапно показалось Уёну ужасно громким. Поморщившись от назойливого звона в ушах, он мысленно взмолился, чтобы хоть кто-то нарушил повисшее безмолвие, потому что сам не мог выдавить ни единого звука. В его горле мучительно пересохло, а ладони так сильно взмокли, что он невольно опустил взгляд на руки, чтобы удостовериться, что знакомое липкое ощущение было действительно потом, а не его собственной кровью — с такой силой он вжал ногти в мякоть ладоней. Победа никогда не ощущалась такой горькой. Это было не то, чего он хотел, за что боролся с таким отчаянием, что чуть не врезал Сану по его безумно красивому, надменному лицу. Подписывая контракт, Уён понимал, на что шел, и всё же столкнуться с реальностью было безумно неприятно. Каждый пункт контракта оказался тонкой цепью на его теле, кричащей о том, что свобода выбора была обычным самообманом. В его жизни всегда был кто-то, кто пытался его контролировать, и Сан отличался лишь тем, что цепь, накинутая им, была чуть длиннее. — Господин Чхве казался таким вежливым и сдержанным, а теперь… Охренеть, — хрипло пробормотал Минги, неловко почесывая голову кончиком барабанной палочки. — Я говорил, что не стоило идти к нему. — Я обещал тебе. — Уён… Тяжело вздохнув, Минги подошёл к нему и протянул руки в безмолвном приглашении найти утешение в его крепких, тёплых объятиях. Нехотя потянувшись к другу, Уён уткнулся лбом в его грудь, стараясь скрыть от остальных свои слезящиеся глаза. — Не стоит из-за этого портить отношения с Саном. — Я уже это сделал. — Вы сильно поругались до того, как он пришёл? — шепотом спросил Минги, нежно поглаживая Уёна по спутавшимся волосам. Невольно сжавшись в попытке казаться ещё меньше рядом с Минги, Уён крепко задумался, вспоминая их спор. Сан был чертовски взбешён; он мог поклясться, что даже слышал треск искр, пробегающих между ними, когда они были в кабинете один на один. Но только теперь Уён начал осознавать, как легко отделался, с содроганием вспоминая, какими бывали его наказания за проступки раньше. Сделай он что-то подобное на старом лейбле — он бы уже давно разгребал не самые приятные последствия. — Нет. — Я бы так не сказал. Ты его заметно разозлил. — Ёсан, сделай мне одолжение… — Понял, заткнулся, — Ёсан вскинул руки и неловко ухмыльнулся, безуспешно стараясь перевести всё в шутку. Но Уён даже не попытался улыбнуться в ответ. Высвободившись из рук Минги, он кивнул озадаченному Чану и рванул к микрофону. Как бы он ни был зол, он испытывал мучительную благодарность за то, что Сан позволил им сделать хоть что-то. Уён не мог упустить эту возможность. Отгородившись от мира прозрачной стеной кабинки, он сконцентрировался на работе, отчаянно надеясь выкинуть из головы слова, сказанные не Саном, но кем-то другим. Ты делаешь недостаточно. Ты слабый и жалкий, Уён. Если ты хочешь хотя бы чего-то добиться, обратись к хёну. Он знает, что делать.

***

Спрятавшись в нелицеприятном закоулке, Уён прислонился к стене, чувствуя от неё приятную, практически умиротворяющую прохладу. Дрожащими пальцами он достал сигареты и, закурив, уставился в серое, тяжёлое небо, готовое вот-вот разразиться дождём. Ему были необходимы эти десять минут наедине с самим собой, но собраться с мыслями никак не получалось. Работа над песней определённо пошла лучше, и всё же он никак не мог успокоить тревогу, которая уверенно брала над ним верх. Уён ощущал, как бесповоротно терял контроль над чем-то, что было гораздо больше этого глупого конфликта с Саном, и ничего не мог с этим сделать. По старой привычке он всегда мог сбежать, оставив все проблемы позади, но он не имел права поступать так ни с остальными, ни с самим собой и собственной глупой мечтой, которую так хотелось воплотить в жизнь. Хонджун подкрался к нему так тихо и осторожно, будто боялся испугать. — Господин Чхве пригласил нас в ресторан. Провести время в неформальной обстановке, — хмыкнул он, выхватывая сигарету из рук Уёна, чтобы сделать короткую, но уверенную затяжку. — Думал, ты бросил. — Думал, что ты обещал мне сделать то же самое, — пожал плечами Хонджун, возвращая сигарету. — Что-то не так? Тебя так задело то, что сказал Сан? Ты же знаешь, что он просто хотел… — Всё в порядке. Я знаю, что он хотел сказать, — безразлично пробормотал Уён. Может быть, если он притворится и внушит себе это смирение, то тогда станет чуточку легче? — Тебе нужно наладить с ним контакт. Сан настоящий профессионал, он может многому тебя научить. Не в этом смысле, — Хонджун испугано замахал руками, и Уён, не сдержавшись, рассмеялся. Но не потому, что ему стало смешно, просто он знал: Хонджун просит о невозможном. Он практически заставил себя дойти с остальными до ресторана и, втиснувшись между Минги и Ёсаном, впервые в жизни старался сидеть тихо и не привлекать к себе лишнего внимания. Уён любил выпивать в шумной компании друзей, но вместо расслабленного веселья он ощущал себя как на иголках и, кажется, прекрасно понимал, кто был тому причиной. Из-за присутствия Сана еда не лезла в горло, и оттого, что Уён пил почти на пустой желудок, его повело от алкоголя быстрее обычного. В какой-то момент он так увлёкся дегустацией соджу, что не сразу заметил, как остался с Саном один на один. Быть объектом наблюдения совершенно не входило в планы Уёна на вечер. Ёрзая на стуле, он машинально потянулся к карману за пачкой сигарет, но в последний момент одёрнул руку и принялся нервно крутить пальцами пустую рюмку. «Ну же, скажи хоть что-нибудь», — мысленно заклинал он, но Сан, поджав губы в тонкую линию, выглядел совершенно незаинтересованным в разговорах. Вместо этого он смотрел на него в упор, словно изучал каждое движение в надежде поймать что-то ведомое только ему. Раздражённо фыркнув, Уён торопливо поднялся со стула и направился в сторону туалета, надеясь привести себя в чувства и заодно убить время до возвращения остальных. Чёрта с два он останется сидеть с Саном за одним столом. Глоток ледяной воды прямо из-под крана показался настоящим спасением, но едва ли помог сбить дымку опьянения. Сглатывая подступившую тошноту, Уён уткнулся лбом в гладкий край раковины и рвано выдохнул, проклиная себя за то, что не сумел затолкать в себя хотя бы немного еды. Возможно, тогда ему не было бы так плохо. Но одна мысль о куске жирной курицы во рту заставила его желудок болезненно сжаться от отвращения. Комната неожиданно начала кружиться перед глазами, и, сглотнув вязкую слюну, Уён вцепился в раковину с такой силой, что его пальцы пронзила тупая боль. Удушливая паника вновь стремительно заполняла его измученные лёгкие, и он понятия не имел, как сумеет справиться с тем, что в последний раз подтолкнуло его к попытке убить себя. Значило ли хоть что-то его обещание держаться, или оно было таким же ничтожным в глазах других, как и то, которое он дал Минги? Уён так надеялся, что алкоголь поможет ему забыться, но вместо этого он почувствовал себя ещё хуже. Так похоже на то, как он чувствовал себя тогда, когда его единственным спасением от тяжести в голове и на сердце была горсть таблеток. Несмотря на огромное количество косметики на лице, Уён наспех умылся и, даже не потрудившись посмотреть на своё отражение, вышел из уборной. Его не было около пяти минут, но Сан будто бы так ни разу и не пошевелился с момента его ухода. Когда он заметил слегка влажные волосы Уёна, он наконец-то оттаял и молча махнул рукой, словно приказывая подойти к нему, прежде чем Уён снова сядет на своё место. Закатив глаза, Уён покорно подошёл и наклонился так близко, что почувствовал солоновато-ванильный аромат одеколона Сана. Может быть, если он прикроет глаза и уткнётся носом в его шею, он сумеет представить, что они были не в пропахшем горелым маслом ресторане, а где-то на берегу моря? Хмыкнув, Сан мягко обхватил его подбородок пальцами, внимательно рассматривая лицо Уёна, покрытое не успевшими высохнуть капельками воды. Чуть подавшись вперёд, он будто бы принюхался, а затем удовлетворённо кивнул, словно позволяя Уёну вернуться на своё место. — Что ты… — прошептал Уён, и тут же прикусил язык. В его солнечном сплетении странно, почти приятно ёкнуло. Они смотрели друг другу в глаза ещё несколько тягучих секунд, и Уён был первым, кто отвёл глаза в сторону. В то же мгновение он понял, почему Сан попросил его подойти, и по его коже побежали мурашки. Сколько бы усилий он ни прикладывал, в нём всё ещё видели того Уёна из прошлого, который возвращался из уборной с расфокусированным взглядом и кислым привкусом от рвоты во рту. — Ты мне не доверяешь? — усевшись на свой стул, спросил он, исподлобья смотря на Сана. — Нет. — Ауч, — Уён саркастично возмутился и схватил палочки для еды. Еда перед ним была давно остывшей, но он принялся закидывать её в себя с таким энтузиазмом, что даже не сразу заметил, что Сан всё ещё пристально смотрел на него. — Я в порядке, — пробубнил он с набитым ртом. То, что он солгал, было так очевидно, что Уён не решился сказать что-то ещё. Но самым ужасным было то, что Сан это с лёгкостью понял. Он видел его насквозь. Проглотив заветрившийся кусок мяса, Уён медленно отложил палочки и пристыженно опустил голову. Внезапно ему захотелось выблевать всю еду, которую он успел затолкать в желудок. — И мне все равно нужно было проверить. Я знаю, ты считаешь меня мудаком, но я беспокоюсь о каждом члене моей команды. Вот как это работает. Против воли, Уён посмотрел на Сана, но, к собственному удивлению, вновь не нашёл в его взгляде ни единого намёка на ложь. Они оба выпили недостаточно для того, чтобы сказать лишнего, но достаточно для того, чтобы быть честными друг с другом. Хотя бы на пару минут. — Так я просто член команды? — из его груди вырвался нервный смешок. Уён не знал, что именно хотел услышать от Сана. Что-то, от чего ему перестанет быть паршиво на душе. Что-то, что заставит его перестать думать о том, что он не заслуживал быть здесь. — Посмотрим по твоему поведению, кто ты для меня, — ответил Сан, и его губы тронуло подобие улыбки. В груди Уёна гадко кольнуло от этих слов. Всю жизнь он доказывал свою значимость в глазах других людей, но в какой-то момент потерял её даже для самого себя. То, что Сан поверил в него и дал шанс, не давало ему никаких привилегий, и всё же Уёну невыносимо захотелось доказать что-то именно ему. Он не хотел быть его подчиненным, не хотел быть на равных, он хотел стать для Чхве Сана тем самым сокровищем, с которым он его сравнил в их первую встречу. — Думаешь, раз у тебя деньги сыпятся из задницы, ты можешь манипулировать мной? — завил Уён, сложив руки на груди. — Я не стану унижаться и притворяться кем-то другим, чтобы заслужить чьё-то признание. Особенно твоё. Уён понимал, что не должен был грубить, особенно Сану, но ничего не мог с собой поделать. Сан не делал ничего особенного, и всё же с потрясающей лёгкостью задевал каждый нерв, заставляя чувствовать слишком много всего одновременно. Уён почти забыл, каково это — не ощущать пустоту в груди, а вместо неё задыхаться от совершенно безумного коктейля эмоций и призрачного, едва заметного желания всё же подпустить Сана поближе. Их странный разговор был нарушен возвращением друзей, принесших с собой терпкий запах табака, перемешанного со свежестью вечернего города. Уён жадно вдыхал его, и за весь оставшийся вечер больше ни разу не посмотрел на Сана.

***

Злость никогда не мотивировала Уёна. Кого-то она толкала на поступки, меняющие всю жизнь, заставляла карабкаться с самого дна в попытке доказать что-то себе, а заодно и всему миру. Но злость Уёна была совсем не такой — она прожигала в его груди уродливую дыру, пока он не начинал выть от беспомощности, а злость не сменялась чем-то куда более страшным. И всё, что ему оставалось, — пережидать этот приступ, захлёбываясь отчаянием и ненавистью к собственной слабости перед чем-то, что могло сломать его ещё сильнее. Иногда Уёну казалось, что в этих приступах был виноват только он сам. Дело было совсем не в проклятой песне, не в обещании и даже не в Сане и его словах, которые Уён прокручивал в голове против воли весь следующий день. Всё, что на него навалилось за последние месяцы, собралось в один ком и, прорвав зарубцевавшуюся рану, высвободило старые страхи, которые, казалось, никогда не оставят его в покое. Вырванная когда-то свобода вновь ускользала из его рук, подобно песчинкам, и теперь Уён в ужасе наблюдал, как терял контроль не только над своей музыкой, но и над самим собой. Два дня пролетели для него подобно прерывистому, жуткому сну. Уён не мог заставить себя не то что ступить на порог студии, он едва находил силы, чтобы встать с кровати или ответить хотя бы на одно обеспокоенное сообщение друзей. С головой закутавшись в одеяло, он пытался убедить себя в том, что ему было нечего бояться, но его тело и разум считали иначе. Сан едва ли угрожал ему, но в глазах Уёна, поддавшегося парализующему страху, он встал в одну линию с теми, кто запирал его в танцевальной студии без еды и воды и без остановки повторял ему, словно мантру: «Ты не справишься без помощи хёна. Только он знает, как тебе помочь. Тебе не место среди нас, сделай нам одолжение — исчезни». Дом казался единственным безопасным местом, где всё было под его контролем, и в то же время очередной клеткой, в которой Уён мог лишь продолжать сходить с ума и думать, думать, думать, а потом проваливаться в сон, который не приносил ни капли облегчения. Он так хотел быть сильнее, быть той версией себя, которой могли бы гордиться его родители, но вместо этого он снова и снова возвращался к тому Уёну из далёкого прошлого, который едва не потерял себя окончательно. И он не хотел вспоминать о том, каким образом, пусть и временно, возвращал себе желание продолжать жить. В конце концов эти мучительные дни, проведённые в кошмаре наяву, окончательно сломали его. Уён не понимал, в какой момент дошёл до грани, и из его глаз потекли слёзы, но он никак не мог их остановить уже который час. Остервенело размазывая солёные капли по лицу, он громко всхлипывал, не решаясь закричать и сбросить хотя бы часть этого тяжёлого груза с души. Стены квартиры были слишком тонкими, а соседи ужасно бдительными. Он ненавидел плакать, но с годами стал настолько чувствительным, что слёзы иногда текли вопреки его воле. Сглатывая ком в горле, Уён рванул на кухню, набрал стакан воды из-под крана и жадно опустошил его, надеясь хоть немного успокоиться. Но это едва ли замедлило поток слёз, а голоса в его голове, будто бы издеваясь над ним, стали ещё громче. «Ты слаб, Уён, ты так слаб, что тебе всегда нужно что-то, чтобы собрать волю в кулак. Опустоши эту бутылку виски, которую ты прячешь в шкафчике на кухне. Найди тот номер, что ты стёр из телефона два года назад, и попроси. Проглоти свою гордость и прими неизбежное». Его тело продолжало потряхивать от судорожных рыданий. Он не мог ни нормально дышать, ни найти в себе якорь, за который можно было бы уцепиться и успокоиться. Рядом не было ни Минги, ни Ёсана, ни Хонджуна, никто не гладил его по спине, терпеливо ожидая, когда его дыхание выровняется и истерика отступит. Он был совсем один, и ему нужно было научиться справляться самому. Но, оставаясь в одиночестве, Уён закапывал себя ещё глубже. — Пошёл ты нахрен, хён. Надеюсь, тебе так же плохо, как мне, — сдавленно процедил он и, с силой сжав стакан, ударил им о стол. Хрупкое стекло, не выдержав, разлетелось мелкими осколками в разные стороны, а острый край одного из них полоснул прямо по ладони Уёна, которая в тот же миг окрасилась тёплой кровью. Зашипев от острой боли, Уён вздрогнул всем телом, с ужасом наблюдая за методичным падением красных капель на белую поверхность стола и осколки. Гул в его голове моментально стих, и теперь он больше не мог думать ни о чём другом, кроме пронзительной боли в руке. От медного запаха начинало мутить, а может быть, от одного вида собственной крови. Уён так бы и продолжал стоять в ступоре, если бы порез не горел от пульсирующей боли, а к горлу не подкатила тошнота. Вздохнув, он всё же аккуратно включил кран и засунул обе руки под тонкую струю холодной воды, смывая с кожи кровь и стеклянную крошку. Обмотав руку полотенцем, Уён прижал её к груди, судорожно вспоминая, был ли у него в аптечке антисептик или хотя бы лейкопластырь. Но всё, что он в итоге смог сделать, — щедро облить порез тем самым виски, который изредка пил, и замотать полотенце покрепче, пытаясь не думать о том, как постепенно сходящую на нет боль хотелось продлить хотя бы чуть-чуть. — Нет, — прошептал он сам себе. — Я обещал. Всё еще сжимая окровавленное полотенце в руках, Уён вышел на балкон и, закурив сигарету, уселся на пол. Я обещал. Глубокая затяжка, от которой лёгкие отозвались спазмом. Он обещал сам себе, родителям и даже Хонджуну, и все те разы он говорил искренне. Но даже после всех громких обещаний шрамов на его коже стало чуть больше. Я справлюсь. Ещё одна. Я не отступлю. Кончики пальцев обожгло, и Уён ухмыльнулся одним уголком губ. Как бы паршиво ему ни было, он знал, что в конце концов сумеет преодолеть этот срыв. Но знал он и то, как сделать это чуточку быстрее. Боль всегда могла утихомирить то, что происходило где-то глубоко внутри и не могло найти другого выхода, кроме как через открытую рану. Уён разочарованно окинул взглядом старые шрамы, беспорядочно оставленные на некогда гладкой коже. Они были тяжёлым напоминанием о том, через что ему пришлось пройти, но в то же время они кричали о том, каким жалким он был на самом деле. Как-то раз Минги сказал ему, что, чтобы сделать себе больно, нужно иметь огромную смелость и силу воли, но Уён считал это полнейшей чушью. Люди причиняют друг другу боль с такой лёгкостью, так чего стоит причинить её самому себе? Аккуратно прижав тлеющую сигарету к предплечью, он сжал челюсти, стараясь стерпеть острую боль от ожога. Уродливый круглый след остался воспалённым клеймом на его коже, а запах горелой плоти и дыма заставил желудок Уёна сжаться в пустом спазме, подтолкнув желчь к горлу. Ему больше не хотелось плакать, в его груди было удивительно пусто, и это было наказанием и благословением одновременно. Пачка сигарет постепенно пустела, и Уён остановился только тогда, когда почувствовал отвращение к вкусу табака на языке. Раны перестали кровоточить, затянувшись тонкой плёнкой, а боль в сердце стихла, окончательно изгнанная той, что была настоящей, оставляющей после себя вечные бледные следы. Поднявшись на ноги, Уён доковылял до ванной и, промыв ранки водой, пошёл спать. Впервые за эти дни он уснул почти сразу и не видел снов. Проснулся Уён от настойчивого звонка. Лениво разлепив глаза, он недовольно простонал, но всё же ответил, даже не посмотрев, кто именно ему звонил. — Как твои успехи? Озадаченно хлопая глазами, Уёну потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что это был Сан. — Что, мамочка уже настучала на меня? — зевнув, спросил он. Время на телефоне показывало восемь часов вечера — Сан давно должен был быть дома, а не названивать своим подчинённым с подобными вопросами. — Неужели хочется, чтобы я ходил за тобой как надзиратель? Уён мог поклясться, что Сан улыбался. Не натянуто и не угрожающе — нет. Он улыбался той улыбкой, которую Уён никогда раньше не видел: тёплой, пронзительной, от которой даже на расстоянии в его груди что-то затрепетало. — А что, если да? — Уён невольно улыбнулся, переворачиваясь на спину, и тут же ахнул: одно неловкое движение — и рана на ладони отозвалась острой пульсацией. Корочка на ней треснула, обнажая ярко-красную мякоть, готовую закровоточить снова в любой момент. — Через час жду тебя в студии. Он не боялся Сана, и всё же по его коже пробежали мурашки от его бархатного и невыносимо уверенного голоса, не просящего, но мягко приказывающего. Вместо того, чтобы послать господина Чхве к чёрту и снова попытаться уснуть, Уён подорвался с кровати и, разочарованно взглянув на своё опухшее лицо в отражении зеркала, принялся собираться. Нацепив первую попавшуюся одежду, он вызвал такси и выскочил на улицу, ёжась от прохладного вечернего воздуха. Уён даже не задавался вопросом, зачем Сан позвал его. Он интуитивно чувствовал, что ему нужно оказаться за пределами стен квартиры с кем-то, кто ни за что не догадался бы, как он провёл последние два дня. Сан ни за что не станет смотреть на него с жалостью, о которой Уён никогда не просил, но то и дело видел во взгляде Хонджуна или Минги, когда на него накатывал очередной приступ. Когда он доехал до здания лейбла, было почти десять часов вечера. Влетев в студию, Уён согнулся пополам посреди комнаты, стараясь перевести дух. Внутри было поразительно тихо и пусто, и единственным звуком в студии было только его тяжелое дыхание. Неужели Сан не стал его дожидаться? — Паршиво выглядишь. Оказалось, всё это время Сан молча сидел на диване и наблюдал за тем, как он боролся за жизнь, умирая от недостатка кислорода. Резко выпрямившись, Уён обернулся и набрал побольше воздуха в лёгкие, ноющие от спринта по коридорам здания, но в конце концов так и остался стоять с открытым от удивления ртом. Сан выглядел так необычно, что в первые пару секунд Уён его попросту не узнал. От привычного образа с иголочки не было ни следа. Вместо костюма на нём были надеты спортивные штаны и толстовка, словно он был на пробежке и зашел в студию по чистой случайности. Чёрт, он даже выглядел моложе обычного. Обхватив руками одну из подушек, он казался меньше, уязвимее, почти как безобидный котёнок. Кто бы мог подумать, что этот мужчина мог быть настолько двуличным. — У тебя что, был пожар дома? Где все твои дорогие костюмы, господин Чхве? — ехидно протянул Уён, рухнув на диван рядом с Саном. От него снова пахло сладостью солнца и невесомой солью моря, и Уён едва удержал себя от того, чтобы не придвинуться поближе. — Пока ты прохлаждался, Минги, Чан и Ёсан поработали над музыкой, — Сан сменил тему, деловито подходя к пульту. — Ты кричал громче всех о том, что тебе не нравится эта песня, но им пришлось делать всю работу за тебя. — Мне жаль, — Уён опустил голову, нервно теребя разодранный рукав толстовки. — Это не повторится. Мне нужно было время. — Мы взяли прежнюю запись твоего вокала. Здесь всё ещё есть над чем поработать, но мне уже нравится новое звучание, — продолжил Сан, включив музыку. Осознав, что к ним больше никто не присоединится, Уён подошёл к Сану поближе, пусть в этом и не было никакой необходимости. Песня и правда стала звучать намного лучше, Уён не сразу заметил, что начал кивать в ритм, а на его губах появилась тень улыбки. — Когда ты в последний раз что-нибудь ел? — неожиданно спросил Сан, когда музыка остановилась. — Почему ты спрашиваешь? — Уён невольно втянул и без того впалый живот, который едва ли было заметно под мешковатой толстовкой. Когда ему задавали этот вопрос в последний раз, он, улыбаясь через боль и головокружение, принимался болтать всякую чушь о здоровом питании, режиме и тренировках с Чанбин-хёном. Тогда его правдой были «две таблетки и кофе», а до прошлого года он ни разу не ступал на порог спортзала. — Хотел предложить что-нибудь заказать, — ответил Сан и, не дожидаясь его ответа, открыл приложение по доставке еды. Уён сомневался, что за своё поведение заслуживал даже простой улыбки в свой адрес. Он знал, что большую часть времени вёл себя как наглый придурок. Но сама идея еды звучала как награда, как будто он действительно заслуживал хотя бы небольшую порцию рамёна за то, что сумел вытолкать себя из квартиры, чтобы выполнить работу. Сглотнув слюну, Уён кивнул и направился к кабинке звукозаписи. Ему предстояло как следует поработать, если он не хотел испытывать чувство вины по возвращению домой. Они просидели в студии до глубокой ночи, но Уён всё никак не мог понять, почему Сан был так добр. Он не должен был задерживаться в студии допоздна и помогать ему с музыкой, и уж точно не должен был проявлять столько внимания и покупать целую гору еды, так что Уён сомневался, сможет ли он осилить все блюда. И все же он сидел рядом, такой непринужденный, слегка измотанный, совсем не похожий на Сана, которого Уён знал раньше. Сейчас, в обычной одежде, с капелькой острого соуса в уголке губ, он выглядел необычно мягким и ещё более притягательным. — Сколько тебе лет? — набив рот острыми токпокки, спросил Уён. — Тридцать шесть. — Айщ, чёрт. Ты старый. Между нами разница почти одиннадцать лет. — Тебе не кажется, что это нормальная разница в возрасте между подчинённым и его начальником? — Да, возможно, — Уён пожал плечами, чувствуя укол стыда. Сан был прав: в первую очередь они были начальником и подчинённым, но на какую-то секунду Уён допустил осторожную мысль о чём-то большем. Могли ли они стать друзьями? Между ними действительно была целая пропасть опыта и прожитых лет, и всё же Уён не мог игнорировать внезапно возникшую потребность хотя бы попытаться преодолеть её. Казалось, Сана тянуло к нему точно так же. Уён мог прочитать это в том, как смягчился его взгляд, как улыбка всё чаще трогала его губы, и он неосознанно наклонялся ближе, словно хотел физически почувствовать тепло Уёна и его запах. — Твоя? — Сан вырвал его из размышлений, протягивая помятую тетрадь с фиолетовой обложкой. — О, я совсем забыл, что оставил её тут, — волна горячего смущения окатила Уёна с ног до головы. Он тут же опустил взгляд и принялся набивать рот едой, только бы Сан не заметил его реакцию. — Песня про море мне понравилась больше всего. Та, где ты сравниваешь себя с ним, — Сан тихо, почти смущённо хмыкнул. — Ты хочешь казаться простым, я вижу это, но я почти не встречал людей, чья душа была бы такой же глубокой, как твоя. Я не знаю, как ты это делаешь — превращаешь обычные тексты во что-то, что можно почувствовать тут, — он ткнул указательным пальцем в грудь, в то самое место, где билось его сердце. — Знаешь, когда я впервые услышал вас, я сравнил тебя с настоящей сиреной. — Вы увлеклись, господин Чхве. Столько откровений, а мы ведь даже не пили, — Уён отшутился, теряясь, как ответить на этот странный и совершенно неловкий комплимент. Он ощутил, что снова покраснел, и даже в приглушённом свете студии это было легко заметить. — Да, наверное, ты прав. Но если ты и правда сирена, будь добр, не утаскивай меня на дно, — Сан улыбнулся, и Уёну ничего не оставалось, кроме как неловко усмехнуться в ответ. — Я даже не умею плавать, Сан. — Тогда мне не о чем переживать. — Не боишься, что я могу потопить твою карьеру? — Честно? Боюсь. Но еще сильнее я хочу доказать всем, и тебе в том числе, что у нас всё получится. Я правда верю в вас. И я не пытался задеть тебя в тот день. Сан осторожно придвинулся ближе, и Уён кротко кивнул, позволяя ему вторгнуться в своё личное пространство. Он был уверен в том, что Сан не знал всей правды, не знал о том, с чем ему приходилось сталкиваться, и всё же он был так осторожен, что этого было достаточно, чтобы Уён решился снять со своей израненной души ещё один замок. Ему так хотелось поверить в то, что Сан был хорошим человеком, и именно сейчас ему посчастливилось увидеть его настоящим. Когда рука Сана оказалась на его спине, Уён на секунду оцепенел, но сразу же расслабился, чувствуя приятное тепло от чужой ладони. От него не хотелось отпрянуть, но и позволить себе подпустить Сана ближе и, возможно, в очередной раз обжечься, Уён не мог. — Я знаю. — Серьезно. Я правда думаю, что ты можешь работать лучше. — Я знаю. — Ты способен на… — Сан, — отрезал Уён дрожащим голосом. Он не хотел срываться, но слова Сана в очередной раз ударили точно в цель. Даже если он делал это ненамеренно. — Я знаю. Прикусив щеку изнутри, Уён покосился на Сана, который в ответ лишь сдержанно улыбнулся. Всё это время, пока они были в студии, Сан продолжал относиться к нему с такой теплотой, что Уён невольно задумался, не было ли всё это очередным сном. — Ты хорошо поработал сегодня. Иди домой, у тебя осталось не так много времени на сон. — О чём ты? — Если бы ты отвечал на звонки своего менеджера, то узнал бы, что у твоей группы завтра съёмка, — Сан похлопал его по плечу и встал с дивана. — Ты нужен мне в форме, Уён. И позаботься о своей ране на руке.