Ride the wave

У страха, как и у изысканного алкоголя, всегда был свой особенный оттенок и вкус. Волнительный тремор перед выходом на сцену оставлял холод металла на языке, боязнь высоты была жгучим, кислым послевкусием, но вот страх, который появился в жизни Сана совсем недавно, был особенным, ни на что не похожим. Он был морской солью и запекшейся на губах кровью, но вместе с тем он отдавал горечью когда-то непролитых слёз. Скажи он об этом Чжон Сун, она бы непременно посетовала, что так проявляется предупреждение от самих богов моря. «За каждую молитву ты должен отплатить жизнью, потом и кровью, — говорила она, перебирая спутавшиеся сети сморщенными от долгого пребывания в воде пальцами. Госпожа хэнё никогда не забывала напомнить нерадивому внуку о благодарности и дарах, которые нужно было жертвовать морю с чистым сердцем и совестью. — Задирай нос сколько угодно. Но потом не плачь, когда у тебя заберут что-то, без чего ты не представляешь жизни». Сан был воспитан в уважении к традициям и ритуалам хэнё, хоть и находил большую их часть совершенно абсурдной. Он никогда не благодарил богов моря от всей души, считая их обычной сказкой суеверных ныряльщиц, но никогда и не просил их о чём-то с той же искренностью, с какой молил о своём сокровище. Сан был готов бороться за него до конца, не сразу осознав, что его противниками были отнюдь не жадные до даров боги, а демоны, одолевающие его своенравную сирену. И именно их ему стоило бояться по-настоящему.

***

Устало потирая переносицу, Сан безуспешно старался утихомирить головную боль, которая то и дело переходила в приступы секундного головокружения. Он не мог сказать наверняка, был ли виной тому удушливый дым, паривший вокруг подобно туману, или же дело было в третьем бокале виски. А может быть, причиной его отвратительного состояния была не самая приятная компания людей, сидевших с ним за столом. Одно Сан знал точно: ему безумно хотелось уйти. Он ненавидел встречи с бывшими коллегами по группе и всё же исправно приходил, глупо надеясь на то, что после очередной попойки в роскошном баре у него не появится желания стереть все воспоминания о впустую потраченном вечере. Даже спустя несколько лет после завершения карьеры на сцене Сан никак не мог привыкнуть к тому, что те, кого он всю жизнь считал друзьями, давно смотрели на него как на врага. Они оценивали его ещё строже, чем все остальные, игнорируя взлёты, но метко подмечая каждый неудачный шаг. Вяло поддерживая разговор, Сан время от времени поглядывал на телефон, надеясь увидеть сообщение от Сонхва, которое мог бы использовать в качестве оправдания, чтобы сбежать. — Они крутые, хён! Не буду врать, сначала я очень удивился, они… — Чан покачал головой, пытаясь найти подходящее слово, но в конце концов состроил многозначительную гримасу. — Но теперь я понимаю тебя. У них огромный потенциал. Сан не сразу сообразил, о ком говорил Чан. В какой момент все начали обсуждать его недавний контракт с Siren? — Спасибо, что пригласил поработать с ними, — бодро продолжил Чан, потирая руки. За любовь к экспериментам и необычной музыке его недолюбливали ещё сильнее, чем Сана. — Я не подведу тебя. Казалось, Чан был единственным, кто не сказал ни одного едкого комментария. Довольно хмыкнув, Сан всё же улыбнулся уголком губ, прежде чем сделать щедрый глоток тёплого виски. За последнее время он слышал так много мнений о своём поступке, что они перестали вызывать у него даже крупицу эмоций, но одобрение бывшего коллеги всё же затронуло что-то в его сердце. Чан всегда был искренен: и тогда, когда они вместе выступали на сцене, и сейчас, когда они давно перестали быть просто артистами. Его похвала вызвала приятное чувство гордости, которого Сан не испытывал целую вечность. Просидев ещё около часа, Сан всё же не выдержал и, нескладно извинившись, рванул к выходу, попутно вызывая такси. Улица встретила его пробирающим насквозь порывистым ветром, но после целого вечера в душном баре он казался настоящим спасением. Сверившись с приложением, которое показывало, что до приезда такси было ещё около двенадцати минут, Сан достал пачку сигарет и закурил. Накрапывающий дождь приятно остужал разгорячённую алкоголем кожу, а каждый глоток никотина постепенно притуплял раздражение от встречи и пьяных нападок, которые он профессионально игнорировал. Сан никогда не пытался подколоть в ответ — не потому, что не мог, но потому, что в этом не было никакого смысла. В чём удовольствие унижать тех, кто позорил себя каждый раз, когда открывал рот? — Не угостишь одной? В скудном свете уличных вывесок Сан с лёгкостью сумел скрыть отвращение, что неизбежно отразилось у него на лице. — Конечно, Донмин-хён. Протянув пачку сигарет, он окинул взглядом подошедшего мужчину и покачал головой. Его хён, который когда-то покорил тысячи сердец, полностью растерял былое обаяние, и теперь его внешность с поразительной точностью отражала его истинную натуру. — Ты меня удивил. Всегда удивлял, — Донмин щёлкнул зажигалкой и, крепко затянувшись, выдохнул дым в небо. — Спасибо. — Это не похвала. Усмехнувшись, Сан бросил окурок себе под ноги и бегло взглянул на экран телефона, но время ожидания такси будто застыло на мёртвой точке в десять минут. Тишина, повисшая между ними, казалась настоящим благословением, но, похоже, держать язык за зубами не входило в планы Донмина. Он всегда играючи ранил словом, не боясь сказать всё, что крутилось в его голове, будь перед ним рядовой сотрудник или же другой айдол. — Сколько историй ты уже слышал про Чон Уёна? Решил лично удостовериться в том, что всё, что о нём говорят — правда? — Я не хочу говорить об этом, — безразлично ответил Сан. Его всё ещё искренне удивляло, как Уён сумел обрасти таким количеством слухов, едва начав карьеру и так же стремительно исчезнув с радаров. — Ну конечно, — Донмин цокнул языком и, отшвырнув тлеющую сигарету в сторону, приблизился к лицу Сана, практически коснувшись его щеки губами. — Жалеешь? Вижу, что жалеешь. Но твоему лейблу ещё долго придётся отмываться от грязи, когда мальчишка снова сорвётся. — Не понимаю, о чём ты, — пожав плечами, парировал Сан. Ни один мускул не дрогнул на его лице, а голос прозвучал ровно и уверенно, но они оба понимали, что он солгал. Сан прекрасно осознавал, к чему клонил Донмин. «Разве ты не слышал, что у него проблемы с головой? Говорят, что он лечился в психушке. А как безответственно он себя вёл, когда был в старой группе? Его выгнали с позором, сделав вид, что он никогда не был частью лейбла», — он слышал это тысячу раз, но его совсем не волновали жалкие сплетни об Уёне из прошлого. Ему был важен тот Уён, который сумел справиться и не побоялся дать самому себе ещё один шанс. Он стал другим человеком, начал жизнь с чистого листа, и всё же его так сильно хотели потопить, словно глупая ошибка с наркотиками была лишь верхушкой айсберга. Во что же ещё он успел ввязаться? — Неужели никто не сказал тебе, что Чон Уён торговал телом за таблетки? — с искренним удивлением воскликнул Донмин. — О, Сан-а, ты влип. — Хватит. Ты перебрал и не понимаешь, что говоришь. Отчаянно игнорируя холодок, пробежавший по коже, Сан пристально посмотрел на Донмина — в его налитые кровью глаза, с ужасом понимая, что это было только началом того, чем тот так щедро решил поделиться. — Я даже знаю, с кем именно он спал. Странно, что они так легко позволили ему уйти. Но знаешь, что ещё интересно? Почему они не добили Уёна, когда у него не получилось покончить с собой, — продолжил Донмин, расплывшись в хищной улыбке. Под маской некогда прекрасного лица всегда скрывался жадный до чужих страданий монстр. Каждое слово было сравни хлёсткой пощёчине. Сану так не хотелось верить услышанному, но за долгие годы работы рука об руку он запомнил, что его хён почти никогда не лгал. — Если он и правда окажется так хорош, не забудь поделиться со своим хёном. В тот же момент перед глазами Сана потемнело от неконтролируемой злости. Он столько лет терпел, не позволяя себе дать полноценный отпор, но этот разговор стал последней каплей. Впервые в жизни он потерял контроль над собственным гневом, и он не мог не поддаться этой слабости. До хруста сжав челюсти, Сан схватил Донмина за горло и отшвырнул его к стене бара, но этого оказалось недостаточно, чтобы успокоиться. Каждый вдох в попытке совладать с клокочущей под рёбрами яростью распалял её лишь сильнее. Казалось, легче станет только тогда, когда он разукрасит лицо Донмина гематомами и разобьёт его губы в кровь, чтобы он больше не мог сказать ни одного грязного слова. Он был готов сделать это — замарать свои руки, только бы остановить поток болезненной правды и защитить Уёна, Ёсана и Минги от таких людей, как его хён. — Ещё одно слово, и клянусь… — дрожащим от гнева голосом процедил Сан, сильнее вжимая Донмина в стену. — Ты не ударишь меня. Он того не стоит, — секундный испуг в глазах Донмина сменился дьявольским весельем, и его лающий смех разнёсся эхом на всю округу. Вытерев выступившие от смеха слёзы, он уставился на Сана затуманенным взглядом и презрительно фыркнул. — Ты связался с настоящим отбросом, Сан-и. Но знаешь, что? Ты точно такой же отброс. Холодно усмехнувшись, Сан покачал головой и отстранился, давая ложную надежду на то, что он принял это поражение. На секунду он сам поверил в то, что отступит и молча уйдет, сглатывая задетую гордость. Но он не мог так поступить. Заранее зная, что так и не услышит заветный хруст костей, Сан замахнулся и нанёс удар. В нём больше не было слепой ярости, лишь твёрдая решимость доказать, что он действительно мог это сделать — ударить, не боясь последствий. От столкновения с шероховатой поверхностью стены костяшки его пальцев обожгло ослепляющей болью, но она померкла на фоне садистского наслаждения оттого, каким напуганным выглядел Донмин. Косо поглядывая на кулак Сана, что пролетел в считанных сантиметрах от его лица, он вжался в стену, словно в поисках спасения от нового удара, который мог оказаться куда более точным. — В следующий раз я не промахнусь. Как по щелчку пальцев, телефон Сана оживлённо завибрировал, оповещая о том, что долгожданное такси наконец-то приехало. Сглотнув горечь в горле, Сан отстранился и направился к машине, судорожно размазывая по рукам собственную кровь. — Был рад повидаться, — бросил ему в спину Донмин, но Сан мечтал больше никогда не видеть его лица. В тот вечер он впервые почувствовал вкус того самого страха, который на долгие дни осел на его языке терпкой морской солью. До разговора с Донмином Сан старательно избегал копать глубже, выворачивать жизнь Уёна так, чтобы увидеть каждый шрам на его душе, но в конечном итоге сдался, и теперь не мог остановиться. Прошлое Уёна складывалось в размытую картинку из статей и сухих заявлений лейбла, но Сан прекрасно знал, как развязать язык тем, кто действительно мог что-то знать. Задавая один осторожный вопрос за другим, он не сразу заметил, что начал стремительно тонуть в том, чего старался никогда не касаться, — в том, на что не обращал внимания, даже если это происходило прямо у него на глазах. Как много людей точно так же отводили взгляд, видя, что происходило с Уёном? Сколько из них знали о том, что он был на грани? Как одержимый, Сан гнался за правдой, но с каждой новой подробностью его желудок неприятно сжимался, а кровь будто застывала в жилах. Уён не мог сказать этого напрямую, но его песни кричали о том, что он пережил: молчание в обмен на погашенный перед лейблом долг, мучительная пустота, разочарование, желание сделать хоть что-то, лишь бы перестать сходить с ума, а может быть, и вовсе исчезнуть. Он не оставил всё позади, не замуровал это в стенах реабилитационной клиники, а продолжал бороться с тем, что терзало его душу даже спустя столько времени. Они были такими разными, и всё же Сан мог разделить эту боль. Потому что он понимал, что был переломан точно так же и только каким-то чудом не сделал того, на что когда-то решился Уён. Сан всегда пытался игнорировать отчаяние и слабость, даже если иногда единственным решением казалось прыгнуть с обрыва и распрощаться с жизнью, ударившись о скалы. «Как бы ни была тяжела жизнь, ныряльщицы никогда не думают о смерти», — как-то раз сказала ему Чжон Сун, и Сан искренне верил женщине, которая с годами всё меньше пахла морем и всё больше — вечной печалью о чём-то потерянном. Лукавила ли она, говоря это? Случайность ли забрала её жизнь, или же она целенаправленно покорилась стихии, потому что в глубине души была невероятно несчастна? Казалось, железный характер членов семьи Чхве был лишь иллюзией. Госпожа хэнё кроила сына и внука по своему образу и подобию, но Сан был благодарен за то, что не стал таким же, как она. Сердце Чжон Сун было чёрным и непробиваемым, как скалы вокруг Чеджу. Она не признавала ни страха, ни печали, но не знала и искренней любви. Сердце Сана, несмотря ни на что, осталось чувствительным и хрупким. Покрытое сетью трещин от старых ран, оно было переполнено состраданием к тому, с кем он едва был знаком — к тому, чьё сердце оказалось изранено ещё сильнее. И Сан желал только одного — помочь ему исцелиться. «Я не твой спаситель, я знаю это. Ты выбрался сам. Но я постараюсь не дать тебе оступиться снова». Но прежде всего ему следовало закрыть глаза на собственные убеждения и всё же поехать к морю, надеясь, что боги простят его за запоздалый визит. Спустя несколько дней мучительных раздумий, Сан наконец-то решился свернуть с привычного маршрута в офис и отправиться к ближайшему пляжу. Он с трудом понимал, что именно собирался сделать, что хотел сказать ледяному морю, которое ответит безразличным шумом волн. Добравшись до побережья, Сан выскочил из машины, едва успев заглушить двигатель, и опомнился только тогда, когда добежал до самой кромки воды и упал на колени. Возможно ли, что сумасшествие Чжон Сун передалось ему по наследству, и теперь он обречён провести остаток своих дней, пытаясь заслужить благосклонность несуществующих божеств? Стыд закручивался у него под рёбрами, перемешиваясь с новой волной уже такого знакомого страха. Так глупо благодарить тех, кто был всего лишь выдумкой. Так страшно потерять вымоленный дар. Прижавшись лбом к песку, Сан рвано всхлипнул. В его глазах не было ни слезинки, но его губы так знакомо дрожали, словно он сдерживался из последних сил. Словно он снова был худощавым загорелым мальчишкой, и Чжон Сун заставляла его молиться, выпрашивая хороший улов. Каждый вдох превращался в хриплый свист, солёный воздух забил горло, оседая в лёгких свинцовой тяжестью. Сан был благодарен, искренне, но никак не мог произнести эти слова вслух, не всколыхнув целую череду воспоминаний из детства: ритуалы у костра, от которого шёл едкий аромат трав, брошенных в самый центр огня; долгие часы, проведённые в воде в ожидании Госпожи хэнё, и боль, жгучая, разъедающая свежие раны боль. Сан так и не научился молиться как положено, и об этом ему до сих пор напоминали бледные, едва заметные шрамы на ногах, оставшиеся от ударов тонким прутом. Тогда он старался молиться усерднее, в глубине души ненавидя и море, и богов, и Чжон Сун. Его рабочий день давно начался, но он никак не мог заставить себя подняться и вернуться в машину. Тело стало окаменевшим, чужим, и Сан позволил себе эту слабость, за которую позже непременно будет корить себя. За которую он получил бы пару новых шрамов, будь его бабушка жива. С последнего жестокого наказания прошло больше двадцати лет, но Сан всё ещё боялся её гнева. Он не хотел говорить пустых слов, в которые сам едва верил, но что-то, что Чжон Сун давно вбила в него ударами бамбуковых палок и ивовых прутов, заставляло его подчиняться ей даже после её смерти. — Спасибо, — нехотя выдавил он, медленно поднимая голову. Солнце ослепляло, яркими бликами отражаясь от воды, и Сан тут же отвёл взгляд, потирая глаза. — Спасибо, что дали мне шанс. Я не разочарую вас. Он благодарил, мысленно прося богов о ещё одной вещи. «Пожалуйста, не дайте Уёну потерять себя». Ленивый рокот прибоя подхватил его молитву, и Сану оставалось лишь глупо верить в то, что она будет услышана.

***

После этой импульсивной поездки Сан с головой погрузился в работу, надеясь отвлечься рутиной от тяжёлых мыслей. В один миг его перестали донимать вопросами и сплетнями об Уёне, и казалось, все постепенно потеряли к нему интерес или же просто затаились в ожидании того, когда он оступится. Но Siren исправно выполняли свою часть контракта, проводя дни напролёт в студии, и даже жёсткое расписание не сбило их боевой настрой. Сан был искренне удивлён тому, что за всё это время не услышал от них ни одной жалобы, а Сонхва и вовсе окончательно растаял, с энтузиазмом отчитываясь о ходе их работы. Похоже, они покорили и неприступное сердце его ассистента. Сан изредка видел Уёна в сопровождении Минги, Ёсана или Хонджуна — то в коридорах, то у автомата со снеками, то за углом здания рядом с курилкой, — но так ни разу и не решился подойти к ним. Он неосознанно избегал их, а может быть, избегал только Уёна, боясь, что, если останется с ним наедине, то непременно задаст один из тех вопросов, что не давали ему покоя. Ему так хотелось выдохнуть и насладиться долгожданным спокойствием, и всё же Сана не покидало странное ощущение, что это затишье было временным, иллюзорным. Когда-то давно Чжон Сун, выпив несколько бутылок соджу после тяжёлого дня, сказала ему, что хэнё всегда могли почувствовать шторм ещё до того, как волны начнут набирать силу, и Сан мог поклясться, что именно это предчувствие терзало его, не давая ни сосредоточиться на работе, ни уснуть глубокой ночью. Никогда прежде он не чувствовал себя так, будто бы его тело неосознанно готовилось к бою с неконтролируемой стихией. Ждать шторм, сидя в самом центре крупного мегаполиса, было настоящей глупостью. Но ещё большей оказалось проигнорировать собственные инстинкты. — Чхве Сан! Истеричный вопль и грохот резко распахнутой двери моментально привели Сана в чувство. Это был его шторм, его тайфун эмоций, в котором было невозможно не утонуть. Хэнё всегда бежали от бури, но Сан, как последний дурак, больше всего на свете хотел рвануть ей навстречу и покориться её жестоким волнам. Его сердце было готово выпрыгнуть из груди от одного только вида разъярённого и, чёрт возьми, такого красивого Чон Уёна. Ему невероятно шли злость, хищный прищур глаз и оскал — словно он мог перегрызть Сану сонную артерию просто потому, что мог. — Вижу, манеры и правда не твой конёк, — цокнув языком, Сан устало поправил очки, с ужасом понимая, как сильно взмокли его руки. Проигнорировав замечание, Уён широкими шагами двинулся к столу и, уперев руки в столешницу, навис над Саном. От него разило смесью крепкого табака и ментоловой жвачки. Совсем как в их первую встречу. — Уён, ты что себе позволяешь? — послышался дрожащий от возмущения голос Сонхва. Он совершенно точно не ожидал того, что в его жизни произойдет момент, когда ему придётся усмирять потерявшего рассудок артиста. Сан невольно задумался, как давно Сонхва перешёл с ужасно формального «Господин Чон» на подобное обращение. — Сонхва, всё в порядке. Не мог бы ты оставить нас наедине? — вежливо улыбнувшись, попросил Сан, зная, что даже присутствие всех акционеров лейбла не остановит Уёна от гневной тирады. Вздохнув с облегчением, Сонхва аккуратно закрыл дверь, и только когда в тишине кабинета раздался тихий щелчок замка, Уён набрал побольше воздуха в лёгкие и, наклонившись ещё ближе, продолжил: — Ты обещал мне, что этого не случится. Что мы будем делать свою музыку. — Всё ещё не понимаю, ради чего ты орал на весь этаж. — У нас была готовая песня, но Чан дал нам свою. Сказал, что это твоя идея, — огрызнулся Уён, сильнее сжимая край стола, словно надеялся оставить на столешнице вмятины от пальцев. Сан знал, что Уён не посмел бы ударить его, но будь они в других обстоятельствах, он наверняка уже сидел бы с разбитым носом. Гнев Уёна был заразительным: он молниеносно проникал под кожу, расползаясь по венам, подобно инфекции. У Сана не было ни единого шанса сохранить даже видимость спокойствия, но эта злость ощущалась совсем иначе, чем та, что пронзила его, когда он сцепился с Донмином. Она была разрядами тока, доходящими до самого сердца. От неё не хотелось избавиться, ею хотелось захлебнуться с блаженной улыбкой на губах. Сан сразу же понял, в чём была причина злости Уёна, что именно спровоцировало его шторм. Но правда была в том, что он даже не послушал ту песню, которую выбрала группа. Привыкший к тотальному контролю, он выстроил чёткий план, в который не допускал вмешательств. Но каким же он был наивным, когда решил, что Уён станет беспрекословно подчиняться его решениям, прислушиваться к его опыту и проявлять хотя бы крупицы уважения. — Не будь идиотом, нам нужно раскрутить вас с тем, что пропустят на радио. Сан не хотел уступать, даже если эта чёртова песня, написанная Уёном, была настоящим шедевром. — Какого хрена? Клянусь, я перечитаю этот идиотский контракт и найду строчку, где сказано, что мы будем продвигаться только со своей музыкой, — Уён всплеснул руками, всё больше напоминая обиженного ребёнка. В контракте не было такого пункта, и он это понимал. Последнее слово всегда оставалось за Саном. — Эта песня должна была стать синглом. Я пообещал, а я держу свои обещания. — Я знаю, что это не то, что вы обычно делаете, но ради популярности нужно идти на жертвы. Тебе ли не знать, как это работает. Успех важнее твоих чувств и обещаний. Лицо Уёна исказилось в странной плаксивой гримасе, но в следующее мгновение он разразился смехом. Истеричным, почти сумасшедшим. Будто бы Сан всколыхнул в нём какие-то невероятно болезненные воспоминания. — Я знал, что ты точно такой же, как они, — нараспев воскликнул он, одним движением смахивая со стола всё, что лежало на нём. Только каким-то чудом Сан успел выставить руку и поймать стремительно полетевший на пол ноутбук. Шелест страниц и грохот падения всех остальных предметов потух в очередной волне пронзительного смеха. С остекленевшими глазами, в этой огромной несуразной толстовке Уён выглядел таким беззащитным, что Сан ощутил острый укол совести, а затем и вовсе странный порыв непривычной нежности. Уён был похож на израненного зверя, который, оскалив зубы, в глубине души хотел хотя бы крупицы ласки и понимания. Но Сан не мог ему этого дать, пусть и безумно хотел. — Я не потерплю такого поведения, Уён. Предупреждаю тебя, — спокойно продолжил Сан, но его голос сквозил металлом, так что он мог ощутить медный привкус на языке. — Ты стольким рискнул, а теперь наложил в свои дизайнерские штанишки и боишься позволить нам играть то, что мы хотим? Я разочарован, господин Чхве. Несколько минут назад Сан думал, что жар едва контролируемой злости, разливающийся по его телу, не может стать еще более невыносимым, но Уен за считанные секунды доказал, что он ошибался. Сжав челюсти, Сан сделал глубокий вдох, заталкивая поглубже эту абсолютно неуместную для его статуса вспышку гнева. Но всё, что касалось Уёна, чёрт, сам Уён постоянно заставлял что-то перемкнуть в его голове. — Я не нуждаюсь в твоей оценке, — собрав все остатки самообладания, Сан зыркнул на Уёна и тот, закатив глаза, моментально сел в кресло напротив. Сан знал, чем пригрозить, чем напугать и как надломить то, что Уён с таким трудом собрал внутри себя воедино, но он так не хотел этого делать. Должен был быть другой способ. Но Сан никак не мог подобрать правильных слов, и в конце концов они молча смотрели друг на друга, каждый твёрдо уверенный в своей правоте. — Ты обещал мне. — Это не обсуждается, — сухо ответил Сан, проглатывая зародившиеся слова сожаления. Он мог бы искренне извиниться, если бы не был так взбешён. Если бы Уён вёл себя как образцовый артист. Сан действительно дал это обещание, но не сумел сдержать его. Ему стало мерзко от самого себя. — Ты закончил? Демонстративно сложив руки на груди, Уён хмыкнул сквозь плотно сжатые губы. Его смирение казалось обманчивым, Сан с придыханием ждал новой вспышки гнева, но она так и не появилась. Будто Уён приказал себе заглушить собственную гордость. — Тогда возвращайся к работе, — Сан кивнул в сторону двери, намекая ему проваливать из его кабинета. Напряжение между ними продолжало висеть ощутимой тяжестью, пока Уён не поднялся и не вышел из кабинета, с нарочитой аккуратностью закрыв за собой дверь. — Твою мать! Выругавшись сквозь зубы, Сан с силой ударил по столу, не зная, как ещё выплеснуть весь накопившийся гнев. Ранки на его костяшках, давно покрытые коркой, треснули, но тупая боль в руке ни капли не приглушила удушливый хаос эмоций. Сан злился на Уёна, на самого себя, на обстоятельства, которые вынуждали его быть тем, кого он всю жизнь презирал. Он знал, что работа с рок-группой будет сложной, но даже не представлял, что эта авантюра станет настоящей проверкой его выдержки. — Чёртов Чон Уён, — рявкнул он, порывисто вставая с кресла. Сан едва ли понимал, зачем так решительно направился в сторону студии, что ещё хотел высказать Уёну. Парень едва ли был звездой даже два года назад, но иногда его замашки были такими, словно все должны были беспрекословно уступать ему. Вместо музыки в помещении стоял гул голосов. Почти все говорили одновременно, стараясь перекричать друг друга, и первым, кто замолчал на полуслове, был Минги, заметивший вошедшего и слегка запыхавшегося Сана. — Господин Чхве, — воскликнул он, резво подскочив с дивана. Вокруг Минги кружило облако дыма с приторным фруктовым запахом, и Сан краем глаза заметил, как Ёсан судорожно прятал электронную сигарету под диванную подушку. Как дети. Иногда Сан позволял себе вольность курить в кабинете, но после этого ему приходилось выслушивать нравоучения от Сонхва. А однажды он и вовсе застал своего ассистента, расхаживающего по кабинету с горящими благовониями в обеих руках. Сонхва настаивал на том, что запах шалфея идеально перекрывает табачную вонь. Если бы он увидел, что кто-то курит в студии, Сану бы пришлось вызвать ему скорую. Вежливые приветствия хаотичным эхом разнеслись по комнате, смешиваясь в очередную волну гула, и только Уён был единственным, кому хватило дерзости промолчать. Его безразличие бесило куда больше истерик. Демонстративно отвернувшись в противоположную сторону, он сидел на диване, закинув одну ногу на другую, как будто ему было плевать на всё происходящее. И только то, как нервно он стучал пальцами по подлокотнику, выдавало его взвинченное состояние. Это было невозможно объяснить — почему Сан чувствовал столько бессилия и вины, что желчью обжигала внутренности. Ему хотелось схватить Уёна за плечи так крепко, чтобы костяшки пальцев побелели; встряхнуть его, лишь бы он перестал цепляться за иллюзии и вернулся в реальность, в которой всегда было нужно чем-то жертвовать. В Уёне не было баланса, он состоял из чёрного и белого, из ярких контрастов и крайностей. Он был либо пронзительной и заразительной радостью, либо тоскливой обидой и болью. Он был полной противоположностью того, каким Сан привык быть, но это хотелось не просто сохранить, но возвести в абсолют. Ладони Сана горели от желания сделать хоть что-то. Будет ли достаточно одного осторожного прикосновения? А может быть, и сотни пощёчин не хватит, чтобы пелена злости спала и Уён наконец-то взглянул на него? Рвано вздохнув, Сан уселся на пустой стул рядом с Чаном и бездумно уставился на микшерный пульт. — Пожалуйста, не обращайте внимания на моё присутствие. Продолжайте работу, — сказал он, а затем, придвинувшись ближе к Чану, прошептал: — Дай мне послушать то, что вы уже успели записать. К собственному удивлению, Сан был готов признать поражение. Надев наушники, он прикрыл глаза, вслушиваясь в ритмичную музыку, с замиранием сердца ожидая, когда в мелодию ворвётся вокал Уёна. Но даже когда что-то в груди Сана привычно отозвалось на долгожданную хрипотцу в тембре Уёна, песня не стала звучать лучше. Прикусив щеку изнутри, он тщетно пытался найти в сочетании вокала и инструментов хотя бы крупицу чего-то похожего на привычную музыку Siren, но это было совсем не то звучание, которое когда-то заставило его обратить на них своё внимание. Обменявшись с Чаном взглядами, Сан снял наушники и повернулся к Уёну, который всё же оттаял и теперь сидел, положив голову на плечо Ёсана. — Эта песня будет вашим синглом, и я не изменю своего решения, — сказал Сан и тут же вскинул руку, заметив, как Уён возмущённо открыл рот, намереваясь обрушиться на него новым потоком недовольств. — Я разрешаю вам изменить её. В рамках разумного. Покажите мне, что вы способны сделать что-то стоящее. — Будто бы Чан станет нас слушать. — Для этого я и пришёл к вам, — тихо рассмеявшись, сказал Чан, совсем не огорчённый тем, что его песня была принята столь холодно. — Х-хорошо, — гнев Уёна окончательно потух, превратившись в уязвимый шепот. — Не забывай, кто здесь главный, — Сан ухмыльнулся уголком губ, смерив Уёна строгим взглядом. — А теперь оторви свой зад от дивана и займись тем, ради чего я подписал с вами контракт. Похлопав Чана по плечу, Сан вышел из студии и почти бегом направился к лифтам, стараясь не думать, с какой лёгкостью поддался капризам Уёна. Казалось, тот и правда обладал какой-то сверхъестественной способностью подчинять своей воле других людей. Оказавшись внутри зеркальной кабины лифта, Сан прислонился к стене и, крепко зажмурившись, выдохнул. Выброс адреналина наконец начал отпускать, но он не мог не признать, что это чувство было ни с чем не сравнимым и таким чертовски приятным. — Да что со мной не так? — одними губами произнёс он. Сан никогда не позволял себе вести себя грубо и безрассудно, но Уён заставлял его забывать о нормах приличия. Он доводил до грани, задевая за живое, ловко резал словом до ярко-красных капель крови и всплеска эмоций, которые накрывали подобно яростным морским волнам. Уён мог разрушить Сана, разбив его душу на тысячи осколков, но он был готов принять эту участь от рук прекрасной беспощадной сирены.