Связанные

      Драко нагнал Луну на длинном переходе седьмого этажа, ведущем к Западной башне, где в нише под стрельчатым окном застыла статуя святой Эммелины, чьи пустые каменные глазницы вечно смотрели на заходящее солнце. Луна стояла спиной к нему, рассматривая гобелен с танцующими троллями, и казалась такой хрупкой на фоне серых стен, что внутри у него что-то болезненно колыхнулось.       — Лавгуд, — голос прозвучал резче, чем он хотел, отразившись эхом от каменных сводов.       Она обернулась — медленно и без капли испуга, словно знала, что он идет за ней, свет от факела на стене упал на ее лицо, и медовое тепло в его затылке превратилось в настоящий пожар. Кончики пальцев закололи тысячи невидимых игл.       — Малфой, — певуче произнесла Луна, чуть склонив голову набок.       Драко сократил расстояние между ними в три шага, остановившись в паре дюймов от нее.       — Что это за чертовщина? — процедил он сквозь зубы, глядя ей прямо в глаза. — Я вижу то, чего нет, слышу то, чего нет, и эти… ощущения. Это точно связано с тобой. Ты вплела в меня что-то. Это… это родовое узнавание? Или ты просто решила превратить мою голову в свою лабораторию?       Луна молча смотрела на него. Он протянул руку, намереваясь схватить ее за плечо, чтобы встряхнуть, но ладонь замерла в дюйме от ее шеи.       — Это аддитивный кровный резонанс с элементами приворотного закрепления, — тихо сказала она. — Я использовала твою генетическую предрасположенность к линии Розье как фундамент для возведения ментального барьера. Это не подавляет твою волю и не изменяет структуру твоей личности. Ты видишь… то, что видишь, потому что твой мозг пытается интерпретировать чужеродный магический сигнал через знакомые сенсорные паттерны. Это побочный эффект синестезии.       Драко медленно опустил руку, сжимая кулак. Аддитивный резонанс… Синестезия… Для Луны это было изящным уравнением, решенным на стыке биологии и высшей магии, но это означало, что теперь каждый его помысел и каждый нервный импульс был необратимо спаян с образом этой девушки.       В целом, он об этом догадывался, но слышать это спокойное подтверждение было… странно. Как она могла смотреть ему в глаза и подтверждать, что приворожила его, таким тоном, будто говорила о погоде? И ведь если он сейчас закричит и обвинит ее в кощунственном вмешательстве в его разум, она просто найдет способ это деактивировать, и тогда мир снова станет серым, плоским и смертельно опасным. Исчезнет золото из затылка, испарится запах вербены, и он останется один на один с ледяным присутствием Темного Лорда в своих мыслях.       Драко почувствовал, как во рту окончательно пересохло.       — Хорошо, — он понизил голос. — Допустим, я принимаю твою терминологию. Но зачем тебе это?       Луна закусила губу. Говоря, что сделала, она могла свести все в науку, и тогда было почти не стыдно, но как ответить — зачем? «Мне было интересно, как это сработает, и я придумала кучу других причин, а сейчас придумаю еще штук десять»? Он имел право злиться. Она вела себя неэтично. Да, это не Империус и не Амортенция, его воля не подавлена и не сломлена, но это все равно было несанкционированное вторжение.       — Я могу найти антидот, — выпалила Луна, снова переходя на научный язык. — Это деактивируемая структура. Поскольку триггером послужила кровь Розье в сочетании с фотопериодизмом Лугнасада, процесс можно реверсировать. Использовать высококонцентрированный экстракт горькой мандрагоры, чтобы создать сенсорную изоляцию, провести обряд отсечения тени в период осеннего равноденствия и после пропить курс зелья на основе сока аконита и порошка из рога двурога. Это не так сложно. Хотя до осеннего равноденствия придется подождать, но остался всего двадцать один день.       Это было именно то, чего он боялся. Драко ощутил, как внутри все сковывает невидимый иней; она не стала объяснять, зачем это сделала, она просто решила все отменить.       Взметнув руку вверх, он почти грубо обхватил пальцами ее подбородок, заставляя смотреть себе в лицо, и склонился так низко, что зрачки оказались в паре сантиметров от ее глаз.       — Оставь свои антидоты для тех, кто хочет выздороветь. Я — не хочу. Твоя синестезия — единственное, что позволяет мне не сойти с ума в этом аду, — с нажимом он очертил ее нижнюю губу большим пальцем. — Нам нужно обсудить эксплуатацию этого ресурса. Если это аддитивный резонанс, значит, он может быть усилен, и если ты инициировала его без моего согласия, то теперь обязана сделать так, чтобы я не сгорел в этом заживо.       Луна замерла, лихорадочно продумывая, как реагировать на внезапное катастрофическое сокращение дистанции. Не то чтобы ей совсем не нравилось, но это было… странно; другого определения она подобрать не могла. И он имел право злиться, но трогать ее вот так — вряд ли. Даже если она поступила неэтично.       — Для начала отпусти, — сказала она. — Я не думаю, что это удобно.       Драко разжал пальцы, но не отступил, сначала медленно скользнув рукой вниз к ее шее.       — Ты вторгаешься в мою кровь и переписываешь мои нейронные связи… а теперь тебе неудобно?       — Я признаю, что это было злоупотреблением, — Луна отступила в сторону. — И, как я уже сказала, в день осеннего равноденствия можно…       Не дав договорить, Драко шагнул к ней, упираясь ладонью в стену над ее головой, так, что она оказалась заперта в узком пространстве между ним и вековой кладкой Хогвартса.       — Нет-нет-нет, — прорычал он. — Никаких равноденствий. Просто объясни, как мне с этим жить.       Снова закусив губу, она отвела глаза. Слишком близко, и… и ей действительно было стыдно, и в то же время — до сих пор очень интересно. Если он не хотел от этого избавиться, значит, это действовало не просто нейтрально, а каким-то образом… положительно?       — С чем именно жить? — спросила Луна, наконец заставив себя поднять на него взгляд. — Как это у тебя проявляется? Потому что основной механизм неизменен, но детали индивидуальны.       Признаться в том, что в его сознании теперь жили призраки туманных лесов, запах домашних оладий и детский восторг от шума дождя, Драко бы не смог, но при этом понимал, что рассказать ей про механизм как-то нужно. Она все равно не отстанет, а если он что-то выдумает, может быть хуже.       — Мир превращается в мусор, — отчеканил он и подался еще ближе, чуть не тронув кончиком носа ее висок. — В серое ничто, где единственным живым пятном остаешься ты. Когда кто-то вроде Паркинсон пытается раскрыть рот в твой адрес, ледяной шип прошивает позвоночник; это… инстинктивная потребность стереть из реальности любого, кто посмотрит в твою сторону без моего разрешения.       Луна зафиксировала: ритуал сработал, фокус его внимания был сосредоточен на ней — но не всецело, так как с другими людьми он разговаривал, а с Панси даже флиртовал. Уточнение «без моего разрешения» звучало тревожнее, с оттенком одержимости, но пока повода действительно из-за этого нервничать она не видела.       — А Метка… — Драко заговорил почти неслышно; привычный холод мертвого клейма на предплечье тут же накрыла волна теплого резонанса. — Она затыкается. Я перестаю чувствовать ее яд.       О, подумала Луна, а это могло быть именно той причиной, по которой он не хотел отмены чар. Принцип работы Черной Метки она не знала, но если это было неприятно или болезненно, а приворот это нейтрализовал — значит, выгоду получили обе стороны.       Драко опустил взгляд на ее губы.       — Но самое паршивое не это. Самое паршивое — это мысли, которые не принадлежат мне. Чужие образы. Какое-то нелепое абсурдное спокойствие, которое заставляет меня верить, что… — он запнулся, подбирая слова, чтобы не выдать ту самую сцену с оладьями в лесу. — Что все это — война, Лорд, Кэрроу — просто временные помехи в эфире. Ты превратила мой разум в транслятор своего невыносимого оптимизма, и я не знаю, как заставить это замолчать, не оборвав при этом саму нить.       То есть, он улавливал ее мысли? Но не все. Точно не все. Если бы он слышал все — он бы сошел с ума на первой минуте, значит, слышал избирательно, считывая только положительные эмоции. Луна старалась думать об этом, а не о том, насколько он близко.       — Я бы не назвала себя оптимисткой, — тихо сказала она. — Я реалист с расширенным спектром восприятия.       — Ну так объясни, реалист, — криво усмехнулся Драко. — Как мне не сойти с ума, когда реальность двоится? Как мне стоять перед Темным Лордом, чувствуя на языке вкус черничного сока, пока он пытается выжечь мне мозг?       Луна снова принялась анализировать, оставляя из его слов только сухой остаток. Мир превращается в серое ничто. Инстинктивная потребность защищать с ноткой ревности. Метка затыкается. Чужие образы, спокойствие, оптимизм. Кроме того, Падма сказала, что ритуал будто усилил то, что уже существовало, а Луна ей верила — в потоках праны подруга была профессионалом. Звучало все это совсем не похоже на истинное ощущение безумия, иначе Драко не отказывался бы от антидота.       — Как часто это происходит? — спросила она, внимательно глянув на него. — Это серое ничто — это постоянно? И эти образы. Они приходят каждую минуту? Каждый час?       — Серое ничто накрыло меня лишь однажды, когда связь стабилизировалась. Остальное… — Драко снова склонился к ней, так что кончики волос мазнули по ее лбу. — Три раза. Это случается не каждый час, но каждый раз это дезориентирует. Это как если бы кто-то вставил в мой мозг чужой фрагмент памяти.       Снова близко. Так близко, что она чувствовала его тепло и исходящий от него запах дорогого пергамента, сандала и холодного серебра, и это катастрофически сбивало с толку.       — Если ты хочешь, чтобы я быстро придумала выход, отойди и прекрати меня смущать, — пробормотала Луна. — Как я должна нормально соображать в… такой позе?       Драко помедлил еще несколько секунд, а потом сделал два шага назад. Луна так и осталась стоять на месте, глядя в пол.       — Знаешь, — сказала она, не поднимая глаз, — все, что ты описываешь, на самом деле не обязательно… убирать. Это не звучит плохо. К этому можно привыкнуть. К тому же, убрать какую-то часть нельзя — либо снять воздействие целиком, либо оставить все. Можно также применять супрессоры ментальной активности, но они дают заторможенность реакции. Вряд ли ты хочешь чувствовать себя так, будто тебя ударили по голове пыльным мешком?       Горько усмехнувшись, он убрал руки в карманы мантии и обвел взглядом пустынный коридор — тени от статуи святой Эммелины казались слишком длинными и живыми. Медовое тепло в затылке стало ровным фоновым шумом, синестезия затихла, оставив лишь легкое послевкусие черники на губах, и он поймал себя на желании его слизнуть.       — Значит, мы оставляем все как есть, — подытожил Драко. — Я привыкну. Если цена твоей защиты — это вкус ягод и эпизодические прогулки по воображаемым лесам, я готов платить. В конце концов, это все равно лучше, чем ледяные когти Лорда.       Луна моргнула. Цена ее защиты… если Падма права и магия усилила существующее… может, она ему нравилась, и тогда он хотел бы защищать ее и без ритуала?       Нет, тут же мысленно фыркнула она, вряд ли. Зачем ему это? Если он чувствовал к ней симпатию — зачатки симпатии — он бы никак это не проявил. Потому что, опять же, зачем? Она подруга Гарри Поттера, она была в Армии Дамблдора и ее считают сумасшедшей. Он бы даже не смотрел в ее сторону, кроме тех моментов, когда бросал бы презрительные комментарии в ее адрес, и от понимания этого ей не было грустно или обидно — это был просто факт.       — Если все же захочешь снять это, — сказала она, отступая от стены, — у тебя есть двадцать один день. Экстракт мандрагоры не нужно готовить долго, а к отсечению тени готовиться вообще не обязательно.       — Двадцать один день, год или десятилетие — это не имеет значения, — отрезал Драко, глядя ей в спину. — Если магия Розье выбрала этот путь, я пройду его до конца.       Вдруг Луна остановилась и обернулась через плечо.       — Знаешь, — очень тихо сказала она, — мне следовало бы извиниться. Но когда я вспоминаю, что именно ты пропустил Пожирателей Смерти сюда через Исчезающий Шкаф… мне уже не хочется извиняться. Падма сказала бы, что это закон кармы.       Медовое тепло в его затылке тут же стало невыносимо горьким, вкус черники на языке сменился едким металлическим привкусом крови и золы, а в сознании вспыхнул образ Исчезающего Шкафа, затянутого паутиной и окутанного холодным синим пламенем цвета ее пальто.       — Карма, значит, — процедил Драко. — Очень научно, Лавгуд. Значит, это искупление?       — Не мне назначать тебе искупление, — она покачала головой. — Но это причина для… уменьшения саморефлексии. Ты делал то, что делал, потому что хотел выжить, и я делаю то же самое. Разница в том, что от моих действий никто не умирает.       Каждое ее слово ощущалось холодным скальпелем, вскрывающим суть его положения; это была сделка с мирозданием, где магическая одержимость ею становилась инструментом в руках высшей справедливости.       Драко сделал резкий шаг к ней, но тут же остановился, словно натолкнулся на невидимую стену.       — Значит, я твой цепной пес на поводке из кармических долгов?       — Я так не говорила, — Луна чуть склонила голову набок. — Я лишь сказала, почему не хочу просить прощения. Нам пора в наши гостиные, тебя, наверное, ждет Паркинсон.       На этом она, развернувшись, зашагала прочь — как всегда грациозно и почти танцующе.       Драко остался стоять в тени статуи святой Эммелины, глядя ей вслед, и внутри него боролись два полярных чувства; с одной стороны, он хотел догнать ее, схватить за плечи и доказать… что-то, с другой — осознавал, что она права. Он лишь по случайности не стал убийцей, неважно, что его поставили в ситуацию, где не было выбора.       «Цепной пес», — повторил он про себя. Но этот поводок был сплетен из самой изысканной магии, которую он когда-либо встречал — и, что самое унизительное… он не хотел рвать эти цепи.

***

      В гостиной Слизерина было сыро от темных вод Черного озера за панорамными окнами, и после коридоров, наполненных призрачным светом луны и ароматом вербены, это место показалось Драко склепом, обшитым изумрудным бархатом.       — Драко, наконец-то. Я уже начала думать, что Кэрроу нашли тебе занятие поинтереснее, чем ужин со мной.       Панси сидела в глубоком кресле у камина, и когда он подошел, по-хозяйски вцепилась в его предплечье и потянула на себя, заставляя сесть рядом. От нее пахло тяжелыми пряными духами и вином — запах был настолько вульгарным, что во рту у Драко стало еще более сухо.       — Ты сегодня какой-то… застывший, — прошептала она, придвигаясь ближе и мазнув губами по его скуле, так, что Драко непроизвольно напряг челюсть. — Словно тебя подменили. Где тот Малфой, который умел ценить внимание?       Ее ладонь скользнула по его груди, пытаясь вызвать ответную реакцию, но он чувствовал себя окаменевшим; контраст был осязаемым: липкая настойчивость Паркинсон ощущалась как грязный налет на коже, в то время как белый шум в затылке продолжал транслировать чистую и ледяную энергию Луны.       Каждое ее прикосновение вызывало в нем лишь желание сорваться с места и смыть с себя это, и вдруг Драко четко осознал, что больше не принадлежал этому кругу и не мог заставить себя даже имитировать интерес к девушке, которая еще год назад казалась подходящей партией. Он был словно заперт между двумя мирами, и в одном мире был своим, но этот мир был ему отвратителен, а другой… другой держал его на поводке из кармических долгов и запаха черники, не обещая ничего, кроме права быть цепным псом.       — Убери руки, Панси, — отрезал он.       На щеках у Панси вспыхнул неровный румянец, и ему стало немного неловко, когда она отпрянула, но это чувство тут же погасло в новой волне раздражения. Паркинсон поднялась с подлокотника кресла, оправляя юбку, и окинула его презрительным взглядом.       — Ты стал просто невыносим. Или дело в ней? — она ядовито усмехнулась, кивнув в сторону окна, словно Луна скрывалась в темноте озера. — Нашел себе новую фаворитку? Лавгуд? Ты серьезно? Эта юродивая, которая вечно ищет невидимых мух?       Драко медленно поднял на нее взгляд.       — Выбирай выражения, Панси, — отчеканил он. — Она не фаворитка. Она моя родственница, и в день совершеннолетия я ощутил наш резонанс.       Ложь была безупречной: в мире чистокровных снобов родственные узы и внезапные магические пробуждения семейных контуров были неоспоримым аргументом. Это закрывало рты и превращало его одержимость в обязанность.       — Родственница? — фыркнула Панси, но уже без прежней уверенности. — Вы едва знакомы.       — Магия крови не спрашивает о знакомстве. Для меня она теперь — как сестра, — Драко чуть не поморщился от того, насколько фальшиво это слово ощущалось на фоне того пожара, что бушевал внутри. — И я не потерплю оскорблений в адрес своей семьи даже от тебя.       Вдруг его сознание затопила белая вспышка.       …бескрайнее синее море, медленно плывущие по ясному небу облака, похожие на клочья чесаной шерсти, белоснежные паруса на горизонте, чистый запах розмарина и цветущих яблонь…       Тут же Драко вернулся в реальность, не ощутив даже намека на головокружение. Чувство было такое, будто он просто отвел глаза, посмотрел в окно и снова обратил внимание на Панси; если в первые разы образы сбивали с толку, то сейчас — уже нет.       — Родственница или нет, это не объясняет, почему ты шарахаешься от меня, как от больной драконьей оспой, — сузила глаза Паркинсон (внезапное исчезновение его сознания из тела она, похоже, даже не заметила). — Если Лавгуд внезапно оказалась твоей сестрой, это не значит, что ты должен стать монахом. Ты едва позволяешь мне коснуться своей руки.       Его челюсти свело от сдерживаемого раздражения, и в затылке снова шевельнулось то самое медовое тепло — Луна, должно быть, уже поднялась в свою башню и сейчас смотрела на звезды. Или что-то читала, или болтала с Патил — может, они обсуждали его. Может, смеялись. Хотя… нет, вряд ли они смеялись, скорее они разбирали его на молекулы, анализируя каждую реакцию; от мысли об этом во рту растекся вкус пережженной меди — ей было плевать, а он ловил видения и не мог успокоиться. Почему он должен переживать насчет этого, а не расслабиться, позволив Панси приблизиться?       Потому что не хотел, тут же ответил себе Драко. Просто не хотел, особенно после того, как увидел это небо, море и паруса; это место могло быть лишь Авалоном, пристанищем тех, кто исцелился от земных ран — и как ему прикасаться к Панси, когда он еще чувствует свежий ветер Яблочного Острова?       Но и обижать ее причин не было, так что Драко, собравшись с силами, заговорил тихо и обманчиво спокойно:       — Это не имеет к ней отношения. Я просто устал.       В конце концов, это была правда. Он действительно ужасно устал.       Не дожидаясь ответа, Драко поправил манжеты, развернулся и зашагал к лестнице, ведущей в мужские спальни.       Старинные руны на стенах лестничного пролета вдруг перестроились, складываясь в имя «Луна», но когда он моргнул — снова превратились в бессмысленные узоры.