Связанные

      — Наступает время великой жатвы, — монотонно говорил Снейп. — Мир, который вы знали, разрушен его собственной слабостью. Старые идеалы истлели, уступая место единственной неоспоримой истине: силе крови. Быть чистокровным — это не привилегия, а ответственность, и только если мы будем помнить об этой чистоте, то воздвигнем новый порядок…       Луна сидела рядом с Падмой — та, в отличие от большинства в зале, казалась совершенно спокойной и лишь изредка бросала взгляд на Парвати за столом Гриффиндора. Контраст был немного жутким — две совершенно одинаковые девушки, но одна безмятежная, а вторая с таким выражением лица, будто ее заставили глотать битое стекло.       Снейп говорил о единстве, силе истинных магов, необходимости помнить о величии, но выглядел при этом так, словно смертельно устал от собственной лжи и мечтал лишь об одном — чтобы этот спектакль наконец закончился.       — Наша кровь — это река, питающая корни этого замка, — продолжал Снейп. — Любая примесь в ней — яд, ведущий к гниению. Мы здесь, чтобы очистить русло. Помните, на чьей вы стороне. Ибо в новом мире нейтралитет станет синонимом предательства.       Луна невольно покосилась на Драко за столом Слизерина. Он сидел между Ноттом и Панси, и все еще не казался ни одержимым, ни зомбированным, будто на нем вообще не было никакого внешнего магического влияния.       — Ешьте, — коротко бросил директор.       На столах появилась еда: целые пирамиды из запеченных свиных окороков, миски с тушеной говядиной в винном соусе, зажаренные до хруста цыплята, сливочный суп из лесных грибов, пюре с фермерским маслом, карамелизированные в тростниковом сахаре морковь и пастернак, караваи теплого хлеба — всего было так много и все было таким вкусным, как будто ничего не изменилось.       Не все студенты набросились на еду, но Луна сочла, что объявлять голодовку попросту нерационально, и спокойно положила на свою тарелку куриную ножку, порцию пюре и ложку рагу. Рядом Падма пододвинула к себе тарелку грибного супа.       — Передай мне соус, — попросила Луна.       Потянувшись за соусом, Падма словно невзначай обмакнула в него палец, и быстро начертала на поверхности стола: ह. Вспыхнув призрачным фиолетовым светом, биджа-мантра тут же погасла, создавая вокруг них невидимый купол тишины.       — Знаешь, что произошло в купе старост? Паркинсон имела неосторожность назвать тебя «пятном на репутации школы», — сообщила Падма, лукаво глянув на Луну. — А Малфой чуть не превратил ее в ледяную статую одним своим видом. Напомнил всем присутствующим о Пандоре Розье и официально объявил, что ты находишься под его покровительством. С чего вдруг? Как-то я раньше не замечала между вами намеков на родственные связи.       Все-таки сработало!       Луна невольно вздрогнула, вскинув глаза на Драко — тот совершенно без энтузиазма разрезал бифштекс, скорее делая вид, что ест. Заинтересованным в ней он не выглядел, как и вообще в чем-либо, явно желая только одного — чтобы все хотя бы на время куда-то провалились и оставили его в покое. Значит, это парциальный приворот — магия сработала, но Драко действует на рефлексах, как запрограммированный, и когда ей не угрожает опасность, ему на нее наплевать?       Это было лучше, чем зомбирование и одержимость, но… почему-то Луне стало грустно. Она сама не поняла, почему, и тут же заново встревожилась — а если приворот сработал и на нее, и теперь именно она становится зацикленной на нем?       Тогда ее разум просто схлопнется, с ужасом подумала Луна. Она не сможет думать ни о чем, кроме него. Она даже не сможет вести за собой наблюдения, потому что ей будет наплевать, и не будет искать антидот, так как сочтет себя абсолютно счастливой. И все. Никаких тайн вселенной и попыток заглянуть в структуру мироздания, потому что центр мироздания превратится в светловолосого Пожирателя Смерти за соседним столом.       Нет, сказала себе Луна. Это нервы. Это паранойя. Привороты так не работают. Если приворот на крови дает побочный эффект в виде взаимной зацикленности, значит, нарушена симметрия ритуала. Она использовала чернику (защита и любовь), мед (плодородие, радость, Солнце), и свою кровь, но кровь Розье в них обоих могла вступить в химическую реакцию, которую мама не описала. Что, если именно это дало эффект обратной связи?       Но ей стало грустно, а приворот не вызывает грусти, он вызывает эйфорию или голод, и, начиная искать признаки своей одержимости в каждом взгляде на него, она сама создавала эту петлю.       Нужно как-то это проверить, иначе Луна не перестанет думать. Как? Поговорить с Драко? Нет, она же может поначалу даже не заметить, как меняется, значит…       — Падма, — Луна посмотрела на подругу. — Проверь меня на предмет когнитивного искажения или парциальной одержимости приворотного типа. Прямо сейчас.       Падма заинтересованно вскинула бровь, но задавать вопросов не стала — просто обернулась к Луне.       — Сложи ладони лодочкой, — сказала она. — И смотри на точку между моими бровями.       Луна так и сделала. Падма начала сплетать пальцы в сложные мудры и зашептала на санскрите:       — Om shanti asato ma sadgamaya…       Сверху вниз по позвоночнику Луны прошла волна прохлады, и она постаралась расфокусироваться: не отказываться от мыслей совсем (это невозможно), но позволить им течь, как водам Ганга, и не сводить при этом глаз с подруги. Падма, наоборот, закрыла глаза, остановив пальцы напротив ее солнечного сплетения, перестала говорить, даже не шевеля губами — просто прислушивалась. Спустя несколько долгих минут она медленно развела руки.       — Твой разум чист, как зеркало, — Падма слегка склонила голову набок. — Потоки праны ровные, чакры открыты, следов чужой воли я не чувствую. Почему ты решила, что на тебе есть приворот?       Обычно Луна говорила друзьям то, что думала, и не держала что-то в секрете (кроме того, что намерена подарить им на Рождество), но в этот раз информация явно не подлежала разглашению. Хотя… Падма бы не выдала ее, и не стала бы осуждать, Луна была в этом уверена. С Джинни она не говорила бы о таком, Джинни возмутилась бы, просто услышав имя Малфоя, а Падма… ей было плевать на то, кто такой Драко, и она понимала, что такое научный интерес.       На секунду прикрыв глаза, Луна рассказала Падме про ритуал.       — Ты соединила кельтскую магию плодородия с кровным резонансом… — восхищенно прошептала подруга, выслушав ее до конца. — Так вот что я уловила от него в купе! Его аджна была необычно сфокусирована, а когда заговорили о тебе, откликнулась мгновенно. И прана тоже изменила течение… но это не было похоже на грубое вмешательство. Скорее… будто ритуал усилил уже существующую связь и сделал ее устойчивой.       — Усилил? — переспросила Луна. — Ты имеешь в виду…       — Либо кровь Розье в ваших жилах распознала друг друга как утраченную часть единого целого, и ритуал просто восстановил древнюю симметрию. Либо… — Падма улыбнулась, — Малфой был серьезно увлечен тобой задолго до этого. Либо то и другое. Не могу отрицать также варианта, где я ошибаюсь, но я редко ошибаюсь в движениях праны.       Луна посмотрела на Драко. Драко продолжал сосредоточенно ковыряться в своей тарелке.       — Ешь, — ворчливо сказала Падма, стирая биджа-мантру. — У тебя аджна от голода становится рассеянной.       Сначала отправив в рот лишь немного пюре, Луна думала, что не ощутит даже вкуса, но вскоре принялась есть с аппетитом. Мысли меж тем в голове метались самые разные, но преимущественно про Драко.       Допустим, он в нее влюбился. Если гипотеза Падмы верна и он чувствовал к ней симпатию до ритуала, этот приворот стал катализатором — и… и что тогда? Он будет проявлять к ней внимание? Или как это происходит?       Нет, Луна знала, как. Она читала тонны разной художественной литературы (хотя модели отношений там были преимущественно деструктивные) и учебники по анатомии, но теория — это теория. На практике она была дилетантом.       И наконец, если он в нее влюбился, и если это не от приворота, то она… она понятия не имела, что вообще к нему чувствует. Внешне он был привлекательным, это факт. Он был ей интересен — особенно после того, каким она его видела в туалете Миртл. Но она его совсем не знала.       Вдруг он не верит в морщерогих снорков?       …конечно, он не верит. В них никто, кроме папы, не верит, это не трагедия. Но вдруг он… ну, например, ест овсянку на завтрак каждое утро? Как она сможет взаимодействовать с человеком, который добровольно выбирает эту склизкую серую кашу?       А если он совершенно не смыслит в астрономии дальше школьной программы? Если она укажет ему на созвездие Волопаса и спрошу о расположении Арктура, а он просто пожмет плечами? Как ей строить диалог с тем, кто не чувствует вертикали мироздания?       А если… а если он начнет называть ее «дорогая» или, упаси Мерлин, «сладкая»? Она же тогда превратит его в табуретку! Так называть ее было можно только папе, и то — в моменты исключительного душевного подъема!       Папа. Точно. Папа. А если он не понравится папе?       Конечно, усмехнулась про себя Луна, он не понравится папе. Папе не понравится ни один человек мужского пола в радиусе десяти метров от нее. Но что, если он выразится про «Придиру» в своем малфоевском стиле? А он же обязательно выразится, и тогда Луна наложит на него Силенцио просто рефлекторно, потому что никто не имеет права открывать рот и говорить гадости про дело всей жизни ее отца.       И вообще, он Пожиратель Смерти. Он покушался на убийство трижды. У него на руке Метка, это несмываемая улика, это, в случае победы Гарри, подсудное дело. Когда он просто симпатичный и вероятно неплохой — это одно, но когда он вдобавок влюблен в нее, еще и не из-за приворота — тогда его… тогда, если он окажется в Азкабане, ей будет его на самом деле жалко.       Но пока никто не победил, пока что все только набирало обороты, и в поезде она описала Невиллу и Джинни методики партизанской войны… значит, теперь они вроде как были по разные стороны баррикад?       Господи, как это было интересно!       — Ладно, — Падма наконец отодвинула пустую тарелку и картинно закатила глаза, поправляя значок старосты на груди. — Пойду покажу первокурсникам, как открываются двери в гостиную, пока они не превратились в декоративные статуи от страха. Энтони!       Сосредоточенно доедающий остатки пирога Энтони встрепенулся и поспешно вытер губы салфеткой. Падма кивнула ему и, не дожидаясь ответа, направилась к выходу из Большого зала, увлекая за собой стайку растерянных детей. За столом Слизерина Панси собирала первокурсников, прикрикивая на них с какими-то визгливыми нотками. Новеньких гриффиндорцев в спальню увела МакГонагалл — новых старост вместо Рона и Гермионы так и не выбрали.       Луна поднялась из-за стола.       Тени от свечей на стенах вдруг приобрели оттенок черники, медленно перетекая по камню, словно живая темная вода.

***

      За ужином Драко немного отпустило — запах меда то ли исчез, то ли притупился, видения перестали кружить в сознании, но думать про Луну он не перестал.       Луна ела с таким естественным изяществом, которое он привык видеть лишь у высшей знати на приемах в Малфой-меноре. Каждое её движение — то, как она держала приборы, как подносила вилку к губам, как сидела, не касаясь спиной стула — выдавало в ней породу Розье, о чем она, казалось, даже не задумывалась. В ее ушах покачивались легкие перья, и Драко сощурился, пытаясь определить их происхождение. Сова? Нет, слишком тонкие. Гиппогриф? Возможно… если бы он спросил, она бы ответила?       Конечно, она бы ответила. Она бы прочитала ему целую лекцию про сов, гиппогрифов, других птиц и их перьевой покров, про линьку, возможно, даже про кальцинацию яичной скорлупы. Драко ни разу с ней не разговаривал, но не раз слышал, как она говорила с другими; она была бы занудой хуже Грейнджер, если бы не умела рассказывать интересно и вдохновляюще.       А потом она заговорила с Падмой.       Почему-то Драко ощутил это, как личное оскорбление. Почему эта индианка склонялась к ней так близко? Почему коснулась ладонью воздуха рядом с Луной, и замерла, словно прислушиваясь к чему-то невидимому? Почему его это так задело, будто он… ревновал?       Он. Ревновал. Лавгуд. К Патил?       Это был какой-то сюрреалистический абсурд. Как можно ревновать одну девчонку к другой? Тем более, эту чокнутую? Потому что… Луна разговаривала с ней, а он хотел, чтобы Луна поговорила с ним?       Да не хотел он ничего!       Вдруг ладонь Панси легла на его бедро выше колена, слегка впиваясь в ткань брюк ногтями.       — Драко, — промурлыкала она, склонив голову к его плечу. — Ты почти не притронулся к еде. Блейз говорит, что в этом году Кэрроу собираются устроить для старост особый прием в подземельях. Только для своих. Ты ведь пойдешь со мной?       Его охватила глухая досада. Панси была слишком настойчивой, и отчасти это было лестно, но… он не хотел как-то отвечать ей, и это ее внимание начинало попросту утомлять. Грубить ей он тоже не хотел, и на этот прием в подземельях был обязан пойти, и, конечно, с ней, с кем же еще, если это только для старост? Она — вторая староста, это неизбежно.       — Разумеется, — сухо ответил Драко. — Это входит в наши обязанности.       Сцена представилась в деталях: полумрак подземелий, запах эля и сырости, Панси, которая будет виснуть на его руке, демонстрируя права собственности… и Падма Патил. Там будет Патил, она должна там быть, она же староста Рейвенкло, и она будет наблюдать за ним, а потом… потом выложит все Луне.       Ну и что? Ну и пусть выложит. С каких пор его это волнует? О нем с первого курса ходят самые разные сплетни, правдивые и не очень. Тем более, Луне это будет совершенно безразлично. Если бы Патил рассказала ей о новой теории дискретных магических флуктуаций в замкнутых пространствах — вот это бы ее живо заинтересовало, а то, с кем Драко Малфой проводит вечер, ей было абсолютно все равно.       Почему-то мысль о том, что Луне все равно, отозвалась внутри еще большей досадой.       Сидящий чуть поодаль Нотт подвинул к Дафне серебряное блюдо с засахаренными фиалками, на что она слегка улыбнулась, и Драко почувствовал укол колючей зависти: у Нотта все было просто — идеальная партия, одобренная семьями, и девушка, которая его… ну, как минимум, Дафне вряд ли было бы плевать, если бы она услышала, что Панси висла на руке Нотта во время какого-то приема.       Драко снова украдкой посмотрел на Луну. Та уже перестала шептаться с Патил и теперь ела рагу, и вдруг его накрыла новая мысль — а что она вообще любит? Гринграсс нравились засахаренные фиалки. А Луне?       Может, горький шоколад с морской солью или пироги с дикой малиной? Или печеные яблоки с корицей, или простой мед, стекающий с восковых сот — тот самый мед, чей запах его преследовал?       — Я закажу в ателье мантию из алого шелка, этот цвет подчеркивает мои глаза, — продолжила ворковать Панси, не убирая руку с его бедра. — Как ты думаешь?       — Да, тебе очень идет красный, — автоматически ответил Драко, мысленно тут же перепрыгивая обратно к Луне: а какого бы цвета мантию выбрала она? Сейчас на ней была мантия с синеватым отливом, но такие носили все студенты Рейвенкло, это была просто форма. Какой бы она выбрала цвет для вечеринки? Наверняка что-то не имеющее названия, вроде оттенка предгрозового неба или чешуи невидимого зверя…       — Там должна быть хорошая музыка, — воодушевленная успехом Панси придвинулась еще ближе. — Не какой-то мусор вроде этой Селестины Уорбек. Что-то более современное.       — Посмотрим, — коротко ответил Драко.       Музыка… а какую музыку любит Луна? Что-то маггловское? Или ту самую Уорбек? Нет, такое точно не для нее, скорее ей нравится музыка сфер. Или она слышит какие-то мотивы в тишине. Или сама умеет играть на чем-то вроде арфы?       — Кэрроу обещали, что на приеме будут лучшие вина из запасов Дамблдора, — Панси коснулась пальцами тонкой ножки своего кубка, чуть подаваясь вперед. — Говорят, старик хранил там коллекционный херес столетней выдержки. Только представь, какой там букет.       — Не сомневаюсь, Кэрроу знают толк в разорении чужих подвалов, — сухо отозвался Драко.       Букет… а какой запах Луна считает лучшим в мире? Панси выливает на себя флаконы «Ночи в Париже», а Луна? Наверняка она бы сказала, что ей нравится, как пахнет старая бумага, высушенная на солнце, или мох после грозы… или тот странный солоноватый аромат, который появляется в воздухе, когда магия в замке начинает искрить…       — После этого приема мы могли бы подняться в башню старост, — Панси понизила голос до интимного полушепота, слегка царапнув ногтем ткань его брюк. — Там из окон открывается такой прекрасный вид на Черное озеро. Это так настраивает на определенный лад, не находишь?       — Вид на озеро там действительно впечатляющий, — ответил Драко, сохраняя маску ледяной учтивости.       Вид… а на что смотрит она, когда засыпает? Это же Луна. Она видит структуры в темноте. Она бы смотрела на дно озера и пересчитывала кольца на щупальцах гигантского кальмара, или искала бы отражение созвездий, которых еще нет на картах…       — Я слышала, Нотт подарил Дафне кольцо с семейным сапфиром, — Панси недовольно поджала губы, бросив короткий взгляд на Гринграсс. — Слишком старомодно, на мой взгляд. Я предпочитаю что-то более броское и массивное.       — У каждого свой вкус в украшениях, — Драко постарался звучать светски и непринужденно.       Украшения… Луна носит пробки от сливочного пива и перья. Это глупо, но ей почему-то все равно было к лицу… но если бы он дарил ей что-то, то это не было бы золото. Он бы нашел для нее украшение, вырезанное из кости дракона, или браслет из застывших слез феникса — что-то, что вибрировало бы в унисон с ее магией. Она сама выглядела как воплощенная магия, принявшая человеческий облик…       Неужели родовая связь вытеснит у него из головы всех девушек в пользу этой сумасшедшей?       Драко растянул губы в полуухмылке и накрыл ладонь Панси своей.       — На самом деле ты права, — почти нежно произнес он. — Золото должно быть массивным, чтобы подчеркивать статус. Как и платье. Алый — цвет победителей.       Панси сверкнула глазами, прижимаясь к его плечу еще сильнее. Это должно было вызвать у него какой-то внутренний отклик, но Драко чувствовал лишь раздражение от запаха ее приторных духов. Луна должна была пахнуть чем-то очень легким и свежим… черт. Досада на самого себя стала почти физически ощутимой — он сравнивал Панси с девушкой, которая верит в существ, живущих в одуванчиках.       — Драко, ты меня совсем не слушаешь! — капризно надула губы Паркинсон.       — Напротив, — он погладил ее запястье, внутренне содрогаясь от притворства. — Я просто думаю о том, как эффектно ты будешь смотреться.       Вдруг Луна за столом напротив чуть повернула голову и ее ясные глаза остановились на его лице. Драко почувствовал, как к скулам прилил жгучий жар, ему захотелось немедленно оттолкнуть Панси, смыть с себя запах ее тяжелых духов и закричать Луне, что все, что она видит сейчас — это лишь дешевая декорация, но, конечно, он не пошевелился, а Луна отвела глаза так же спокойно, как и посмотрела, снова возвращаясь к своему рагу.       Как он и думал, ей было все равно.       Но если это родовая кровная связь, это же должно работать и на нее. Это не может быть односторонним. Если она чувствует то же самое, она должна подойти к нему и спросить… нет, засыпать его миллионом вопросов! Пока у нее не было такой возможности, значит… подойдет потом. Если это не связь, а ее собственное воздействие — тем более подойдет и заговорит, чтобы проверить.       Нужно действовать на опережение. Это не свидание, сказал себе Драко — им просто нужно обсудить… новые реалии. Если это родовая магия, они просто обговорят детали взаимодействия, если ее чары — тогда…       …тогда он имеет полное право оскорбиться, обвинить ее в манипуляции, заставить оправдываться, а затем диктовать свои условия. Раз уж она привязала его к себе этой кровной нитью, пусть делает то, что он скажет.       Перспектива была не худшей, но план рассыпался, не успев оформиться. «Манипулировать Луной» само по себе звучало как оксюморон — она не подчинялась даже законам этого мира. Если он заявит, что оскорблен, она посмотрит на него своими огромными глазами, извинится (возможно, а возможно, и нет) и… просто снимет с него это заклинание.       Вдруг Драко стало страшно.       Чем бы это ни было, это было слишком… хорошо. Это медовое тепло, эти внезапные видения туманного утра и оладьев, это неожиданное ощущение счастья и легкости… Ему нравилось, как она пахнет даже на расстоянии, и нравилось, что его внимание теперь зациклено не на ожидании смерти, а на цвете ее сережек.       Значит, надо просто поговорить с ней. Первому. Прямо сейчас.       Как только Снейп поднимется, завершая трапезу — сплавить Панси, отдав ей распоряжение проводить первокурсников в подземелья. Она будет ворчать, попытается коснуться его плеча, но он остудит ее одним взглядом.       Если кто-то из портретов или, что хуже, Кэрроу, увидит его в компании Лавгуд (неважно, что это вряд ли кого-то бы особенно насторожило, он привык к паранойе), ответ на мотив беседы у Драко был уже готов — родство. Древнее неоспоримое право крови Розье. В этом новом мире, который они строили на руинах старого, как только что вещал на весь зал Снейп, зов крови был единственным законом, не требующим доказательств. Он просто возвращал заблудшую овечку в лоно приличий, разве нет? Никто не посмеет возразить наследнику Малфоев, защищающему честь своей генеалогии.       Но… что, если Луна не захочет с ним говорить или просто пройдет мимо?       Нет, одернул он себя. Если она — автор этого безумия, исследовательский азарт не позволит ей упустить объект эксперимента. А если она ни при чем… что ж, тогда она вцепится в версию о родовой связи с той же дотошностью, с которой изучает лишайники, вытрясет из него все подробности ощущений, заставит описывать оттенки белого шума и анализировать плотность медового тепла, пока он не вывернет перед ней душу наизнанку.       Решено.       Драко отодвинул тарелку с нетронутым бифштексом и поднялся с места.       В пустом кубке перед ним распустился цветок медуницы, но тут же лепестки осыпались пеплом.