Мой друг.

Совсем недавно Годжо узнал, что его самый лучший друг полностью изменился. Он не знал, что сподвигло его на такое.. мышление, если это можно так назвать. И хотел бы узнать? Не очень. Ведь если бы узнал, еще больше бы корил себя за то, что не смог уберечь своего любимого Друга. Первые дни без него казались просто плохим сном, затягивающим еще больше в бездну, и не дающим проснуться и вздохнуть всей грудью - точнее, просто отпустить. Шли минуты, дни, и уже почти недели, как они были поодаль друг от друга. Он ведь так четко и ясно помнит, как было хорошо, когда они были втроем вместе, когда учились. Детство у Сатору забрали, от чего он, очевидно, пытался хоть как-то компенсировать его во время того, пока учился. Пусть его называли чересчур безответственным - главное было то, Гето знал, что он не такой. Это было лучшим успокоением в его жизни, ведь он наконец то ощутил, что его могут понять и принять таким, какой он есть, не пытаясь перекроить его личность и жизнь полностью. Но кажется, ничего не вышло.  Его сообщения и попытки хоть что разузнать про Сугуру кончались провалом каждый раз, когда он хотел узнать хоть немного о нем. Желание быть рядом, даже когда он стал таким оставалось. У него еще была, была надежда на его исправление. Хотя он на самом деле знал, что если Гето за что-то взялся, то вряд ли он когда то это просто возьмет, и бросит. Плечи Сатору становились тяжелее с каждым гнусным днем, пока его друга не было рядом. и уже не будет. Ему хотелось наконец выговориться хоть кому-то, или, если кому-то выговориться не получиться, то хотя бы где-то. Из всего существующего и бесконечного понятия «где-то», а точнее его отсутствия, в голову ничего кроме как выписать все свои страдания, тоску и что-то еще, что отдавалось в грудь неприятным, сдавленным чувством, словно кто то ударил, а синяк все больше и больше разрастался, вместо того чтобы зажить, не приходило. Сатору забежал в один из канцелярных магазинчиков неподалеку от своего дома на заходе солнца, когда в толпе людей, возвращающихся с работы домой, его было не видно. Купив там небольшую записную книжку, ничем не примечательную на вид, он поплелся домой. То самое ощущение, что осело в голове и из-за которого сильно болело сердце не проходило долго и кажется проходить и не собиралось. Потому что как ему казалось, оно лишь сильнее ему напоминало о том, как он.. скучает, может? Сатору списывал эти все глупые ощущения на то, что он чувствует вину, скучает по «старому другу». Хотя старым его язык еще не поворачивался назвать, а вот другом именовать его он просто ввел в привычку. Значило ли это, что он - чуть больше, чем просто так называемый им, «лучший друг»? Но вот уже Годжо находится дома, ведь идти ему было не сильно то и далеко. И хорошо. Думать о всяком придется меньше. Он довольно быстро снимает с себя лишнюю одежду и, даже не поев, оказывается рядом со своим небольшим столиком, стоящим в углу комнаты. Со вздохом садясь, он открывает еще пока пустой блокнот и поставив локоть на дерево, рукой зарывается в волосы, думая, с чего ему начать. Пустые страницы смотрели ему в душу, словно прося вылить все туда, чтобы больше не было так тяжко и одиноко, чтобы больше не думать и не лелеять теплые воспоминания у себя в голове часами. Он берет ручку и начинает писать, и по мере что пишет, набирает темп, чувствуя, как в носу чуть покалывает, а челюсть напрягается. Он писал:               «Когда я узнал о его.. наклонностях и хаосе, что творился в его голове, я, если честно, не верил. Я не верил, что он может стать таким. Сугуру? Нет, кто угодно, но не он. Он человек, которому я мог доверять, который нес эту тяжесть силы со мной, который был рядом даже когда догорали все краски закатов и тяжелее было некуда, вот так просто стал… предателем? Как я мог этого не заметить и не пресечь еще в самых корнях этих мыслей. Мне впервые было так.. обидно? Я не знаю, как описать это лучше. Я не мастер слов, но если честно, думаю это она и есть. Обида. Или что-то вроде того. Но больше всего меня беспокоит вот что: я скучаю. Моя память убивает меня и все, по ощущениям, мои силы. Весь мой мозг уже будто пропитан этими дурацкими мыслями. Я ночами брожу по своей квартире и даже спустя время я не могу перестать думать и наконец уснуть. И бы было бы лучше, было бы.. гораздо, гораздо легче если бы он.. если б.. если бы мне не вспоминались его руки, его дурацкие темные волосы, если бы при каждом теплом ветре я не вспоминал то, как он когда то обнимал меня, когда было тяжело - было бы мать его лучше.»  Первые полторы страницы были закончены - не потому что мысли его кончились, а потому что писать дальше было уже невозможно. Становилось тошнотворно, звон в ушах отдавался мерзким звуком, словно гул поломавшихся колонок, противно скрипя все громче и громче. Тяжелый вдох, выдох - и так еще раз пять. Спустя несколько таких приемов гул прекращается, и Сатору чувствует намокшие непроизвольно глаза, быстро вытирая их, а заодно и нос, в котором все тоже размокло. Попытки облегчить боль оказались еще большим стрессом, но теперь они были на бумаге перед его глазами, а не в голове. Но остается еще половина страницы и выглядит некрасиво. Он решает чуть-чуть продолжить, ведь в голову внезапно пришли спонтанные и.. очень рисковые, а еще бестолковые до кучи мысли, однажды уже бывавшие у него на уме, но он их.. быстро старался подавить.       «Легче мне не стало, по правде говоря. Но я не написал то, что терзало меня больше всего, чем все мои воспоминания. А.. как он сейчас? Как он себя чувствует, что делает и.. может, ему тоже хочется позвонить мне. я очень хочу ему позвонить. и я знаю, что скорее всего это вовсе неправильно, что мне стоит отпустить и всё такое, но черт, он мне близок.. я же не могу просто вот так взять и просто забить на все, что у нас.. когда то было. если, конечно, он считает что что-то было. я не хочу называть это.. это уже совсем! но все еще. я просто хочу знать, скучает он по мне или нет. боюсь, мне влетит от шоко, если она узнает, что я хочу сделать. и я извинюсь может перед ней, ведь она мой хороший, хороший друг. но я не могу терпеть. я позвоню ему. я надеюсь, он возьмет. хотя я уверен, что вряд ли получится, но я надеюсь. надежда умирает последней, ведь так говорят?..»  Годжо, чуть подумав и посмотрев в пустой экран, все же решился попробовать. вся его гордость и принципы отговаривали, кричав о том, что делая так - он лишь унижает себя, показывает слабость, показывает привязанность. тревога, страх и дикая злость на самого себя переполняли его - но он все же нажимает на кнопку звонка и в этот момент кажется, будто сердце останавливается, все существующие его принципы рушатся за одну долю секунды. гудок за гудком он ждет, притаив дыхание, сидя в полной тишине, слыша стук своего ускоренного сердцебиения. но гудки все продолжаются, и продолжаются. ожидание становится все более угнетающим и грудь его сдавливает неприятное чувство тревоги, крепко смешанным с глубокой обидой, пополняющейся с каждой секундой все больше. и вот, в конце концов, что-то происходит — продолжительные гудки превращаются в короткие несколько гудков. Он сбросил его звонок. это был очередной удар в итак разрывающееся сердце Сатору. он откидывает телефон на кровать, крепко закрыв глаза и хмурясь, стараясь не дать волю накопившимся эмоциям. все его надежды разбивались как хрупкое стекло, оставляя за собой кровоточащие раны прямо внутри, ибо осколки от них просто так было не вытащить. Вся гордость Годжо погибает и становится ничем тогда, когда он находится себя тянущимся к телефону, чтобы написать Сугуру. Он, поджав губы, и убив собственную гордость, пишет «почему не взял.» стараясь написать максимально холодно и отстраненно, хотя он чувствовал, что больше не может в себе держать. зрение становилось мыльным, и впервые снова за долгие годы слезы текли по его щекам, которые он со злостью старался стереть, ругая себя за слабость. А ведь он - сильнейший. И не смог устоять перед обычным сбросом звонка. Или это было лишь добивающим действием, наконец давшим свободу эмоциям?  В этот момент хочется только выкинуть свой телефон из окна и ударить себя так, чтобы выбить всю память. Отбросив телефон на стол, он лег на кровать с тяжелым выдохом, плюхнувшись так, что кровать проскрипела под его весом. Он старается уснуть, понимает, что иначе - если не уснет - будет ждать ответа на сообщение и грызть ногти до крови от нетерпения и тревоги. Хотя он знает, что даже сейчас, когда он старается уснуть и подавить в себе все нетерпение, у него не особо то и получается это. Все также хочется взять телефон и посмотреть, мониторя чат каждую секунду, не отводя взгляд. Ведь если отведет - вдруг, не увидит сообщения? Но спустя долгие, мучительные минуты, что он старался уснуть - он наконец засыпает от усталости. Следующий день - выходной, что могло показаться бы довольно облегчающим событием, но не для Сатору. Для него это означало бесконечные скитания по своей пустой квартире и попытки развеселить себя и заняться делом. В будни хотя бы было понятно, чем заниматься.  Сон его был неспокойный, он просыпался и засыпал снова, а сны не снились.