to STRIHP #2 (Братство)

      Собственное тело излучало жар, а из его рта валил пар. Холодным зимнем вечером Томас снова стоял на березу озера в родном Анкоридже. Снег большими хлопьями валил уже несколько дней и всё также приятно хрустел под ногами.       Она тоже была там. Дав всё еще стояла на льду в центре озера. Прямо также, как он её и оставил в последний раз. Его девушка отчаянно бросилась спасать маленького ребёнка. Томас уже забыл, как её звали и кем она была, и почему Дав решила, что её жизнь важнее их двоих. Том даже не помнил кто был с ним в тот худший в его жизни вечер.       Но он отчётливо помнил лицо Дав. Он так думал. Её бледную, фарфоровую кожу и белокурые волосы. Его начало трясти и из глаз полились слёзы. — Дав! — хрипло кричал он, но звук поглощал снег вокруг. — ДАВ! Прости меня! Прошу… прости. Я должен был, — он тяжело дышал, — я не спас тебя.       Её спокойный и отстранённый голос он слышал невероятно чётко, будто сам ветер подавал его на блюдце. — Ты не мог спасти меня, Том. — он затаил дыхание, боясь, что она отдалится от него. — Ты был всего лишь ребёнком… таким же как я.       Он попытался сделать шаг навстречу к ней, но она отдалялась и её образ становился всё более прозрачным. — Я вижу твои глаза, Дав. Твои руки. Прошу только не утони!       Он кричал навзрыд, боясь, что она его не услышит и упал от отчаяния на колени прямо в свежий снег. — Я не смог. — разочарованно шептал он себе под нос и почувствовал её присутствие совсем рядом. Будто, осталось только протянуть руку. — Ты даже не помнишь моё лицо, Том. Ты додумываешь его. Каждый раз придумывая новые детали. — Нет! — закричал он, всё ещё сидя на коленях у её ног. — Я помню! Клянусь, — он перешёл на шёпот, — клянусь, я помню. Я люблю тебя. — от тяжело дышал и его грудь вздымалась. — Прошу, позволь мне остаться здесь. С тобой. Здесь так спокойно… Здесь нет боли…       Дав лишь, слегка улыбнулась, испытывая величайшую шалость к нему. — Это иллюзия, Том. — она медленно опустилась на колени перед ним и их лица находились в нескольких сантиметрах друг от друга. От него валил пар. Но она будто застыла во льду. — Ты хочешь забыться. Или забыть всё. Но здесь ещё нет тебя. Здесь только лёд и смерть. — Прошу…не гони меня. Дай мне остаться. — Ты нужен другим, Том. Кто-то теперь жив благодаря тебе.       Слёзы замерзали прямо у него на щеках. Было особенно больно видеть жалость в её глазах. Дав нежно взяла его лицо в ладони, но он больше не чувствовал тепло её кожи. — Ты был там, — продолжила она, — ты звал на помощь. Ты боролся за мою жизнь. И этого было достаточно.       Они молча смотрели в глаза друг другу, пока вьюга пела собственную песнь. В них двоих больше не было той жизни, за которую Том так отчаянно цеплялся по сей день. Он говорил очень тихо. — Я скучаю по тебе… Каждый день.       Но она лишь немного мягко улыбнулась. — Я тоже скучаю. И я люблю тебя, Том. Но ты должен идти. Ещё слишком рано. Она растворялась в его руках. Том отчаянно пытался ухватиться за неё. — Дав! Нет! ДАВ!       Сугробы вокруг стали тянуть его вниз, как зыбучие пески. Томас почувствовал, как падает глубоко в бездну.       Тело резко дёрнулось, будто его свела судорога.       Вместо света — резкий запах хлорки, крепкого алкоголя и старого табака. Вместо холодного ветра — удушающая влажная духота. Вместо льда под ногами — холодный липкий кафель.       Голова раскалывалась. Мир качался, будто он всё ещё падал. Чьи-то тонкие руки трясли его за плечи. Голос, приглушённый и совсем далёкий. — Томас! Чёрт возьми! Очнись! Слышишь меня!       Он медленно открыл глаза, ему это далось с большим трудом. Перед ним образовалось расплывчатое, испуганное и знакомое лицо. Её тёмные волосы выбивались из аккуратной причёски и взгляд был полон тревоги и ярости. — Господи ты меня напугал! Что же ты натворил?!       Хейзел попыталась умыть что-то с его лица — кровь? Пот? Слёзы? Томас не имел понятия. Он слышал собственное хриплое дыхание. Мир вокруг был мутный и грязный, словно плохой сон, в котором он застрял. Едва слышно, сквозь судорожные вздохи, он всё ещё звал её по имени. — Кто такая Дав?       Он не услышал её вопроса. Хейзел старалась приподнять его одной рукой, а другой поддерживать ему голову. Она говорила решительно. — Томас, ты должен встать. Ты не можешь оставаться здесь. Он требовал тебя.       Хейзел изо всех сил помогла Томасу подняться на ноги. Он обмяк в её руках, тяжёлый как мёртвый. Она медленно тащила его из туалета, шаг за шагом. Где-то за стенами клуба всё ещё гремела музыка и разносились хохочущие голоса людей. Жизнь продолжалась — безжалостная и равнодушная.       Крупный дорогой особняк на окраине Бостона. Слишком безжизненный, чтобы кто-то мог назвать его домом. Тусклый свет проникал в комнату из окон. Томас валялся на кровати одетый только в тёмные брюки. Всё его тело было покрыто следами от ударов, уколов, синяками и тонким слоем пота.       Прошли всего сутки, а Хейзел уже хозяйничала у него в спальне, стояла перед ним, вся правильная и прямая, как игрушечный солдатик. В руках она уже держала идеальный чёрный костюм на вешалке. Голос её был ровным и строгим. — Вечер начнётся через 40 минут. Пресс-служба уже там. Ивар хочет, чтобы вы прибыли вовремя.       Томас лишь лениво приподнял голову, а на губах у него заиграла еле заметная, презрительная улыбка. — Ты бы хоть сделала вид, что волнуешься. Ради приличия. А то я начинаю сомневаться в твоём земном происхождении. — Это не входит в мои обязанности. — бесстрастно парировала она. Томас внимательно наблюдал за ней, пока она вешала костюм на крючок рядом с зеркалом и, не глядя на него, аккуратно поправляла лацканы пиджака. — Всё ради Ивара, да? — ничто не могло вызвать у него большего презрения. Хейзел обернулась: взгляд голодный, стальной. А голос спокойный. — Всё ради семьи МакКензи.       Это Томаса откровенно рассмешило. Он встал и потянулся за рубашкой. Движения резкие и нетерпеливые. — Семья. — сухо произнёс он. — Интересно, остался ли кто-то из нас, кто ещё в неё верит. Томас надевал рубашку, криво застёгивая пуговицы. Хейзел лишь молча наблюдала. Она не позволяла себе ни единого лишнего движения, будто могла считать его состояние. — Вам нужно выглядеть безупречно. Ивар доверил вам представлять легальный бизнес. Сегодня важный вечер. — Да-да, — он лениво отмахнулся от неё, — как и прошлый раз. И в позапрошлый. Лицо благородной семьи. — Томас упал на кресло перед зеркалом и собственное отражение вызвало у него только отвращение.       Хейзел подошла ближе и поправила ему воротник, галстук — быстро, ловко, движения чёткие и продуманные. Это только забавляло Томаса. Он не ценил в людях подобные качества. — Знаешь, я до последнего думал, что ты спросишь, почему я согласился на этот брак. — Это не моё дело. -холодно отрезала она и почти не заметная пауза повисла в воздухе. — Хорошо, что мне попросту наплевать. На жену. На бизнес. На весь этот фарс. Ивару нужен был красивый жест, чтобы усилить своё положение. Ты должно быть счастлива, что женится не он.       Хейзел застегнула последнюю пуговицу на его манжетах. Томас хотел задеть ей своим знанием об этой связи своего брата и его ассистентки. Но её лицо оставалось безучастным. — Ваша машина ждёт. Вам пора.       Томас непринуждённо встал. Он был сильно выше Хейзел. И в моменты ясности своего ума излучал животную опасность, которую точно считывали окружающие. — Почему Ивар не отправил за мной Сэма? -вдруг спросил он. — Мы не знаем где он. Наши поиски закончились убийством двух следопытов около недели назад, в Аргентине.       Томас присвистнул, то ли от удивления, то ли от гордости. Теперь его старший брат Сэм мог быть где угодно. Он взглянул на своё отражение напоследок. — Хорошая работа, Хейзел. Можешь отчитаться Ивару, что его ручная собачка отлично справляется, даже с такими людьми, как я.       Томас ушёл, оставив Хейзел стоять одной в пустой комнате. На мгновение ему даже стало интересно: выдохнет ли она с облегчением, когда он уедет или дальше продолжит быть бездушным роботом его младшего брата.       Величественный зал старинного отеля, окутанный мягким золотым светом люстр, уже осточертел Томасу. Десятки круглых столов, накрахмаленные скатерти, хрустальные бокалы. По всюду слышен лёгкий звон посуды и рассеянные разговоры на фоне живой музыки пианино и скрипки. Гости уже собрались: бизнесмены, актёры, политики. Камеры щёлкали по углам десятки натянутых улыбок и фальшивых слов.       Томас МакКензи — высокий, холодно-бледный, чёрные волосы и брови заметно выделялись на воне его серых глаз, безупречно одетый. Его лицо было хорошо подготовленной временем каменной маской. Только глаза могли его выдать — пустые и безразличные.       Стоило ему приехать, как вокруг сгустились взгляды и шёпоты. Для не знающих он был феноменом — человек, с огромным капиталом, не работающий ни дня в своей жизни. Для более просвещённых он лишь часть большой семейной империи и даже далеко не самая важная. Для него самого — он пустое место.       Репортёры встречали гостей благотворительного ужина у самого входа, в зоне для прессы. Одна из журналисток торопливо и назойливо пролезла к Томасу с микрофоном: — Мистер МакКензи, каковы ваши ожидания от сегодняшнего вечера?       Он остановился, едва повернув в её сторону голову. Говорил механически, холодно. — Благотворительность всегда важна. Рад быть здесь уже шестой год подряд.       Томас направился дальше, скользя между другими гостями, не задерживаясь ни на ком, а фотографы еле успели сделать несколько снимков.       Многих из присутствующих Томас знал лично. От некоторых приходилось держаться подальше, по крайней мере на людях, так как это могло навредить репутации семьи. С некоторыми он и так регулярно виделся в клубах и казино, но общественности и этого не стоило знать. Ивар тщательно следил за этим. В одной печальной правде Томас был уверен наверняка, быть «тёмной лошадкой» до конца своих дней у него никогда не получится. И завидовал своим братьям, ведь все они были не публичными людьми и могли себе позволить приватную жизнь, о которой Томас так страстно в глубине собственной души мечтал.       Из собственных мыслей его выдернул Рик Ковано — сын одного сенатора на восточном побережье, надменный, богатый и уверенный в собственной безнаказанности. В руках у него грелся бокал шампанского. — Томас. Рад видеть тебя живым и… относительно трезвым.       Краем глаза Томас заметил, как не далеко от них, их уже заметил Фрэнк Делли, работающий в «Каморре», в Лас-Вегасе и известный в деловых кругах своими «грязными» методами. Он тут же поспешил присоединиться к Ковано, не снимая притворную улыбку с лица. — Держим пари, Рик? Через сколько минут наш дорогой Томас сорвётся? Помнится, в прошлом году тебя хватила на час.       Оба они смеялись и шутили. Но холодным и внимательным взглядом следили за реакцией Томаса. — Если будете ставить деньги, не забудьте сделать пожертвование на вечер. Спокойно отрезал Томас. Он медленно взял бокал шампанского с ближайшего столика и посмотрел на пузырьки в нём, как будто там в глубине можно было бы найти хоть какой-то смысл.       Рик продолжил насмешливо. — Жаль, что тебе плевать, МакКензи. С таким лицом ты мог бы впарить всё что угодно, даже пустые надежды. — Они нужны только тем, кто моет спать спокойно.       Томас сделал глоток. Вкус ему показался совершенно ужасным. Не желая больше тратить на них своё время, он направился на террасу. Прохладный ветер обволакивал его лицо и навеял воспоминания о прошедшем сне. Он зажёг сигарету и глаза защипало. Было совсем пусто, лишь пару голосов в дали обсуждали инвестиции. Но отчётливее всего доносились отголоски журналистов. Они всегда вызывали в Томасе особенное раздражение.       «Что я вообще здесь делаю? Вижу, как все эти люди улыбаются и говорят о спасении мира, а мне всё равно. Мне не нужно спасение. Я не мог спасти её. Разве теперь я заслуживаю всей этой роскоши?»       Он не собирался. Правда. Рука сама в кармане пиджака нащупала маленький серебряный контейнер. Он почему-то убрал его ещё в машине. Плавное движение и на ладони появилась белая дорожка.       В этот момент ему всё равно. Совсем.       Томас вдыхает резко, почти машинально. И мир вокруг наклоняется, становится ярче и чище. Мысли перестают быть тяжёлыми. Голоса затихают. На секунду — тишина.       Он развернулся на каблуках и направился прямиком к выходу. Больше он не нужен.       Уже на улице, у самой лестницы, паре наглых журналистов удалось его достать. — Мистер МакКензи, правда ли, что в ваших фондах были обнаружены нарушения? — Что вы думаете о предстоящей свадьбе?       Томас продолжил молча идти к своей машине. Вспышки камер ни на секунду не прекращались, и он уже не видел куда ступала его нога.       Он открыл водительскую дверь и резко сел за руль. Репортёры окружили машину.                   Пришлось постараться. Грубо. Чтобы уехать оттуда.       Пустая ночная дорога. Фонари размазались в линию света. Томас давил на газ, игнорируя скоростные ограничения. И машина ревёт. Как и он сам в глубине души. Странная смесь ярости, тоски и облегчения.       Он слышал голос Дав в голове — отрывки, шёпоты, её смех. Будто она снова рядом. На пассажирском. Ему осталось лишь протянуть к ней руку. — Томас, — отчётливо слышал он её, — ты не можешь догнать меня.       Сзади мелькнуло несколько фар. За ним гнались машины с журналистами. Снова вспышки камер. Томас прижал педаль к полу. Поворот. Тормоза. Они не слушаются его. Машина срывается в сторону. Кювет. Ослепительный свет. Удар. Мир вокруг переворачивается. Боль пронзила всё тело. Голова тяжелеет. Будто его рвёт изнутри.       Ему было тяжело дышать. Он лежал в изломанной машине. Лицо в крови. За треснутыми стёклами вспышки камер. Томас увидел бы их даже с завязанными глазами. И голоса журналистов: «Уловка века!» Щелчок фотоаппарата. Ещё один. И еще.