Между молотом и наковальней

Первое правило работы с бомбой: если вовремя не обезвредить — подорвутся все ее окружающие. Правда об Элени рванула где-то на побережье, вызвав сильные волны, повлекшие бурю в особняке Фуртуна. Фадиме никогда не думала, каким будет судный день, и не предполагала, что он придет так скоро, хотя и всю жизнь жила на пороховой бочке, а после замужества так вообще — словно между молотом и наковальней. Несколько дней назад она спрятала в карман джинс две яркие кроваво-алые полоски на тесте на беременность, которые должны были стать самой счастливой новостью в их жизни, а Исо, как и вся его поганая семейка, всё это время носил в себе правду, которая эту жизнь уничтожила. Пока она искала момент сказать свою тайну, он только скрывал чужую. Не говорить о преступлении — тоже преступление. Именно в этот момент, когда особняк превратился в эпицентр взрыва, сжигая до тла ее только устоявшуюся жизнь и веру в нее, она приняла решения, что пороховую бочку надо оставлять позади, поэтому губу изнутри закусила до крови, а положительный тест затолкала поглубже в карман. Оставив за спиной после себя конец света в гостиной, она, накинув куртку вышла на улицу, направляясь в их с Исо спальню в доме напротив. Покрасневшие щеки остудила весенняя прохлада, и Фадиме поежилась. Исо вошёл в комнату следом за ней — или она втащила его, уже неважно — и застрял у двери, прислонившись к косяку, как будто без этой опоры просто сложится пополам. Плечи ссутулились, в ожидании камня вспину. Исо потер лицо руками и опустил взгляд в пол, почти в позе кающегося грешника — невинный, виновен в чужих грехах. Фадиме, оперевшуюся на тумбу у окна, почти физически трясёт то ли от обиды, то ли от того, что из окна дует, то ли от того, что она позволила поверить в эту невинность; потому что она вообще никому не верит, особенно мужчинам, особенно тем, кто носит фамилию Фуртуна. Виноватые глаза, избегающие ее взгляда, навевают легкое дежавю с запахом козьего стада и лекарств медкпункта. Фадиме криво усмехается и складывает руки на груди, поворачиваясь к мужу лицом. Между ними пара метров комнаты от двери до окна и пропасть разрушенного доверия. — Скажу кое-что. Знаешь, я даже люблю тебя за твою совестливость, — говорит она медленно, разделяя слова так, будто каждое из них – камень, который она кладёт на его грудь. — За то, что ты всегда знаешь, когда облажался, и глаза у тебя становятся вот такие — щенячьи, и ты кажешься почти безобидным в своей семьей шакалов. Она подходит ближе, останавливается напротив. — Но ненавижу тебя за то, что эта совестливость никогда, слышишь, никогда, не мешает тебе совершать подлости или скрывать чужие. Он молчит, и она не выдерживает этого молчания, этого его пресного лица, этой позы мученика, который не хочет страдать, но готов, потому что за свою семью, потому что так правильно. Фадиме хочется по-детски топнуть ножкой и закричать, мол, а я для тебя не семья что ли, защити меня, защити не только от врага, но и от боли, которую причинишь сам. Она оглядывается, хватает с тумбочки какую-то безделушку, маленькую фигурку сокола, и швыряет в стену рядом с его головой — не в него, никогда в него, но так, чтобы он вздрогнул. Он вздрагивает и поднимает на нее глаза. — Я ненавижу, что ты заставляешь меня чувствовать то, что я не хочу чувствовать, а потом делаешь так, что эти чувства превращаются в дерьмо, будто бы ничего для тебя не значат. Будто я стою одна посреди всего мира и все вытирают об меня ноги. Ты хоть знаешь, каково это? — выплёвывает она, и голос её ломается. — Знаю, — едва слышно произносит Исо, не осмеливаясь смахнуть слезинку с женской щеки. Право это потерял, да и права даже любить ее у него никогда и не было, даже издалека. — Знаешь, — она усмехается, и эта усмешка горьче слёз. — Хоть раз сказал не «знаю», а «я исправлю»? Нет, — она разводит руками в стороны, — Ты просто стоишь у двери и смотришь в пол, потому что тебе стыдно, а стыд — это для тебя уже наказание, сам себя наказал — и свободен. А мне что с этим делать, блин? Исо делает шаг вперёд — первый за весь разговор, но она поднимает руку, и он замирает. — Стой! — Фадиме останавливает жестом мужчину. — Стой там, где стоишь, иначе, если ты подойдёшь, я ударю тебя, и не потому что, черт, мне станет легче, а потому что ты ещё и этого заслуживаешь. Исо кивает и делает еще шаг, осторожно заключая ее в объятия. Маленьким кулаком Фадиме несколько раз ударяет по его плечу, прежде чем ее дыхание выравнивается, хотя хочется ударить его посильнее, накричать, сказать, всё, что она не успела сказать за тот короткий промежуток времени, когда они просто могли обниматься на этом же месте. Например, о маленьком человеке внутри нее, которому все, что она сегодня пережила, очевидно, противопоказано. — А если бы твоего ребенка украли? — едва слышно, глухо, произносит девушка. И вдруг гнев отступает, усталость и тоска накрывают её с головой, как морская волна, и Фадиме садится на край кровати. Она понимает, что ни Исо, ни даже его брат никакого отношения к пропаже племянницы не имеют, и все камни в свою сторону получают только за право фамилии, от которой не оттереться, но Фадиме-то от этого не легче. Годами разгоралось пламя вражды, и им не удалось потушить его даже вместе, и Фадиме не могла принести в жертву этой войны нового человека, зная, как высока вероятность того, что его дядя вот-вот убьет другого его дядю, а может и отца, и кучу других родственников. У нее никого не было — бойня забрала всех, поэтому она в этот момент отчетливо поняла, что сделает все, чтобы у ее собственного ребенка была хотя бы мама. Даже если самой маме будет больно. Фадиме прикрыла лицом руками, стирая остатки слез. — У меня один только брат был в этом мире, Исо, а вы и его уничтожили, а теперь я как будто бы кому-то должна остаться здесь, чтобы он не уничтожил вас? В первую же ночь, как мы переехали сюда, я раскрыла тебе все свои секреты, доверила тебе то, что не доверила даже брату, доверила свою жизнь. Ты спас мою жизнь, но уничтожил мою душу. Исо опускается на колени, усаживаясь у края кровати перед сестрой главы Кочари, перед своей женой и тянется руками к ней, беря её лицо в ладони, — осторожно, как будто она хрустальная — и большими пальцами гладит скулы. — Фадиме, я тебя очень люблю, Фадиме моя, — шепчет он, словно в бреду, и утыкается лбом ей в колени, — Пристрели меня прямо здесь, только не прощайся со мной, будто я остался твоим заклятым врагом. Голос у него дрожит так же, как и руки у Фадиме. — Я тебя очень люблю, Исо, — говорит она тихо, почти неслышно, пока её тонкие пальцы гладят его руки, запоминая его тепло напоследок, прощаясь кожей. — Поэтому не смогу смотреть, как брат разрушает твою жизнь и жизни всех, кто тебе дорог. Я не стану оружием против тебя и не позволю, чтобы ты стал оружием против меня. Она мягко, но настойчиво убирает его руки от себя и поднимается с кровати, потирая шею, успокаивающими движениями. Исо остаётся сидеть, с пустыми руками, смотря на неё снизу вверх, смотря, как рушится его жизнь. Фадиме идёт к шкафу, открывает его, достаёт сумку — ту самую, с которой приехала, которую так и не разобрала до конца, будто бы знала с самого начала, как навязчивую мысль на периферии. — Я не разведусь с тобой, — мужчина произносит в полной тишине неестественно громко на рваном вдохе. — Значит, пока смерть не разлучит нас, — пожимает плечами Фадиме, не оборачиваясь, увлеченная нервным закидываем одежды в смятку в дорожную сумку. Исо, не двигаясь, смотрит, как она собирается, и не находит слов, потому что все слова уже сказаны, и они ничего не изменили. Фадиме, не оборачиваясь, выходит из комнаты, и за ней захлопывается дверь, за которой остался мужчина, только осознающий, что только что потерял что-то, чего не имел права иметь. Потому что у каждой тайны есть свой срок годности.

***

Она избавилась от старых привычек и от старой симки — купила поддельную в ларьке у вокзала, долго смотрела на неё, зажатую между пальцев, а потом вставила в телефон и несколько ночей придумывала текст сообщения, сохраняла в черновиках, перечитывала, стирала, начинала заново. Потом просто написала, как пришло в голову, зажмурилась и нажала «отправить», даже не перечитав: «Ты была единственной, кто пришёл, когда мне было совсем плохо. Если тебе когда-нибудь станет совсем плохо — позови меня». Подумала и добавила еще сообщение: «Номер поддельный, забрала у алчного торгаша две пересадки назад. Отследить меня не получится». Ответа не последовало, но это не сильно обрадовало и не особо расстроило, потому что она впервые в своей маленькой жизни училась жить одна в большом городе, имея за спиной только слабые навыки управления духовкой и кофемашиной. Первое время Фадиме осматривалась и удивлялась новой жизни. Потом — начала выть в подушку от одиночества и бессилия, хотелось вернуться, обнять за спину брата и прижаться к макушке мужа, а потом прогуляться по долинам гор после дождя, рассказать, как сильно она, оказывается, их любит и не может без них жить. А потом потянулись дни, дни складывались в недели, недели в месяцы, и Фадиме научилась жить без них, потому что была безоговорочно нужна маленькому человеку, которого носила под сердцем. Жалость к нему и страх принести его в жертву их бессмысленной и беспощадной бойне запрещала тосковать по дому. Она снимала квартиры на первых этажах — чтобы быстро выпрыгнуть в окно и спала с двумя пистолетами под подушкой, научилась готовить настолько, чтобы не потом выплевывать, хотя на ранних сроках постоянно дремала, просыпаясь только от запаха паленого. И от запаха паленого хоть и тошнило, но навевало домом, светлой грустью, очернявшей ее возможное будущее. В один день она остановилась в маленькой светлой квартире у моря и просидела у окна, выходящего на побережье, столько, что потом еще сутки лежала, потирая поясницу. Где-то на это же бескрайнее Черное море смотрел отец ее ребенка, и так и родился светловолосый мальчик с бездонными глазами цвета морской волны — Дениз. Фадиме всю жизнь оставалась одна — сначала сиротой, потом беглянкой, потом женой человека, который промолчал, когда надо было говорить, а теперь на свет появился Дениз, и она, прижимая его крошечную голову к своей, вдруг поняла, что одна — это уже не про неё, теперь она одна плюс один, и этот плюс один значит больше, чем весь мир, и одновременно был таким маленьким, что помещался у неё на груди. Она нашла работу в только отрывшемся кафе на побережье, стала выстраивать там логистику и цепочку поставок; раньше она гоняла с ружьём коз, а теперь покупала их. Пять лет пролетели как один длинный день, который никак не хотел заканчиваться, и Фадиме даже почти поверила, что так будет всегда. Даже если всегда было сложным и казалось невозможным. Заведующая детского сада в двух шагах от дома выглядела так, будто у неё вот-вот случится инфаркт и смотрела на Фадиме, посетившую кабинет заведующей по особому, персональному приглашению, как на прокаженную. Рядом, на соседнем стуле, уткнувшись в планшет, сидел её бессовестно довольный сын и делал вид, что происходящее его не касается. — Госпожа Кочари, — голос заведующей слабо подрагивал, то ли от страха, то ли возмущения, которое она пыталась упаковать в приличные слова под соусом вежливости. — Сегодня на занятии по окружающему миру дети рассказывали о профессиях родителей, и ваш ребенок сказал, что вы… — она сглотнула. — Что вы всегда носите с собой два больших пистолета. Фадиме не моргала. Ее оторвали от работы, которая давала возможность этот вонючий садик оплачивать, она сидела в алом брючном костюме, ровно, сложив руки на коленях, и молчала. — Какая разница? — спокойно ответила Фадиме. — Вы хотите проверить? Можете обыскать меня. Но сумка-то моя, так что без разницы, что там будет, то останется при мне. Заведующая покраснела, потом побледнела, потом вдруг въехала, что спорить с женщиной, которая не отрицала наличие оружия, а просто говорила «какая разница», — выйдет себе дороже, поэтому даже открыла рот, чтобы выдать дежурное «мы вынуждены отказаться от...», но Фадиме опередила её. — Я сама его заберу, — сказала она, вставая. Дениз поднял голову, отложил планшет. В его глазах не было испуга — только любопытство и какая-то спокойная готовность, как будто он уже давно готовил перерворот и с уверенностью победителя знал, что рано или поздно они отсюда уйдут. — Хотя, знаете, — Фадиме остановилась у двери, обернулась. — У меня в сумке еще и гранаты есть, — хмыкнула она и демонстративно достала пакет с фруктами под звуки закатывания глаз собеседницы. Фадиме взяла сына за руку, и они вышли на улицу. Осенний ветер трепал волосы, листья шуршали под ногами. Дениз театрально вздохнул, будто бы произошедшее невероятно огорчало его, но скрыть это не удавалось. Так проходил их обычный вторник в одном очень длинном дне, который плавно перетекал в другой и не заканчивался, не планировал заканчиваться. Пока не позвонила Ширин. Нужно было признаться, что иногда, уже глубокой ночью, когда сын засыпал, а городской шум за окном затихал, Фадиме тревожно ворочилась, предполагая, кто из ее родственников мог остаться в живых: в голову приходило, что вдруг умер кто-то, кого она очень сильно любила и теперь даже не узнает, потому что запретила себе искать и запретила себя искать. От этого всё сжималось внутри в груди, вставая комом в горле. Сердце начинало истерически ускорять ритм, она брала телефон и долго смотрела на список контактов, перенесённых на новый телефон, но так никому и писала, потому что боялась, что если кто-либо ей ответит ответит, то придётся что-то решать, рассказывать, узнавать и бояться. А если никто так и не ответит — придётся хоронить. Телефон завибрировал поздно вечером, пока Дениз, выгнанный из нового садика за длинный язык без костей и за отсутствие фильтра речи, тихо катал машинки в кровати, а Фадиме с обречённым видом проверяла, какое еще детское учреждение они не тревожили своим присутствием. Увидев входящий звонок, она затаила дыхание и потянула волосы в разные стороны от волнения, а, подняв трубку, вжала ногти в кожу ладони с такой силой, чтобы не почувствовать моральную боль уж наверняка. — Ширин, ты в порядке? — торопливо спросила она, едва ответив на звонок. Сердце ушло в пятки. Собеседница несколько секунд молчала, и их хватило для того, чтобы Фадиме мысленно похоронила всех, кто остался на родине, воображение нарисовало самые страшные сценарии. Диапозон мыслей был примерно от "скинуть звонок и ничего не знать" до "мама-я-устала-забери-меня-обратно". — Фадиме моя, — ласково прошептал старушечий голос с легкой хрипотцой, — Дочка, сильна ли твоя обида на меня? Фадиме закусила щеку изнутри и оглядела кухню, чтобы убедиться, что сын не здесь и не подслушивает новые сплетни, которые можно будет декларировать ей в назидание или воспитательнице в садике между делом. — Ты спасла мою жизнь, жизнь чужого ребенка, я не могу на тебя обижаться за то, что ты пыталась спасти жизни своих детей, — девушка поджала колено к груди, создавая иллюзию защищённости. Немного помолчала и все-таки озвучила давно гложивший вопрос. — Ты была к этому причастна? К продаже? — Не была, — тихо ответила бабушка в трубку, вздохнув. — Но ты тоже знала правду о ребёнке и все равно молчала, — без обвинения, с грустью констатировала Фадиме, теребя губу косточкой большого пальца. Ширин на том конце провода несколько секунд помолчала и продолжила еще тише, чем раньше. — Я и твоем ребенке знаю правду и все равно молчу. — Земля ушла из-под ног, телефон едва не выпал из рук. Длинную темную прядь волос, которую Фадиме накручила на палец, едва не вырвала вместе с корнем от неожиданности. Чемодан, вокзал, паспорта, новые симки, новое море, новый садик. — Я может и старая, но не дура: ты до своего побега три дня ходила, сложив руки на животе, не замечая, и смотрела на своего мужа, как будто сейчас расплачешься. Это у тебя он – первый, а я на свете не первый год живу. Она открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, но Ширин её опередила еще раз. Она-то, наивная растрогавшаяся дура, подумала, что, наверное, что та спустя столько лет звонит попрощаться, но она, наоборот, собиралась поздороваться: не с ней, а с маленьким человеком, который остановил тысячелетнее кровопролитие, даже если он сам об этом ещё не знает. — Я задолжала тебе пол-особняка и акции, как и обещала, когда сватала. — Забудь, Ширин, — Фадиме отмахивается, хотя старуха её не видит. — Что мне с твоим особняком делать? У меня ребенка выгнали из третьего садика за месяц, потому что он нянькам рассказывает, что мама носит два пистолета. Мне твой особняк — как мёртвому припарка. — Фадиме, — строго начала женщина, — акции Шерифа после его смерти перешли мне, а теперь Азраил вернется за мной, — сделала она паузу, — и я хотела оставить акции тебе, но, — она усмехнулась, — у твоей семьи с чаем дела не очень, поэтому я попросила юристов поработать еще и сделать так, чтобы долей в компании ты управляла до совершеннолетия маленького наследника. — Ширин, — Фадиме прижала трубку к уху так сильно, что заболело ухо, и почти что зашипела, — Ты не можешь просто взять и… — Могу, — отрезала Ширин. — Это мое право, а твое право: хочешь — принимай, хочешь — откажись, но, знай, что сын Исо уже в завещании, которое однажды прочтут всем, и тогда вся эта твоя пятилетняя оборона останется просто красивой историей, о которой никто не вспомнит. Я уже позволила прятать одного ребёнка, рожденного из любви на войне, во второй раз — не пройдет. Фадиме закрыла глаза и откинула голову на спинку стула, ощущая, как раздражение по поводу садика стало эфемерным, будто бы уже осталось в другой жизни, из которой ее снова выталкивали пинками. — Ты манипулируешь мной, — Фадиме закусила губу, чувствуя подступающие слезы. — Ты всегда манипулировала, как и твоя семейка Фуртуна. — Да, — Ширин снова становится мягкой, а голос кажется почти ласковым. — Потому что я умираю, а вы все продолжаете делать глупости, и кто-то должен вас направлять, — она замолчала, давая Фадиме время переварить, — А еще потому что ты тоже часть семейки Фуртуна, как и тот, кого ты так старательно прячешь, как самую сокровенную тайну. Но, учти, дочка, что я теперь тоже эту тайну знаю, а если двое знают какую-то тайну, то ее обязательно узнает кто-то третий. Фадиме перестала дышать, словно слова падали в неё одно за другим, как камни в колодец, и она не может понять, где дно. Ярость подступила почти физически, и девушка раздражённо отключила звонок, сдерживаясь от того, чтобы запустить смартфон в стену. Злая горечь подкатила к горлу, пытаясь задушить, и слезы хлынули из глаз от обиды на весь мир, на Фуртуну и ее бесконечные подлости, на Исо, не нашедшего ее или даже не ставшего искать — хотя она сама сделала все возможное, чтобы затеряться в толпе, — на себя, что где-то прокололась и дала слабину, которую Ширин теперь могла использовать в своих целях, независимо хорошие они были или обычные, в стиле Фуртуны. Растирая ладонями влажные дорожки по щекам, она дергаными, рваными движениями нашла купленный когда-то чемодан, с которым они с сыном хотели поехать в отпуск, когда на юге потеплеет. Фадиме закрыла за собой дверь в спальне, убедившись, что Дениз уснул, и прикрыла рот рукой, чтобы заглушить всхлип, а потом потянулась за телефоном, набирая звонивший только что номер. Через несколько гудков она услышала дыхание на другом конце страны. — А если я прямо сейчас сложу все свои вещи и сбегу с сыном так далеко, что вы все даже дозвониться не сможете? — резко спросила она с нажимом, восстановливая дыхание. — Беги, конечно, если сможешь отрубить свои корни, — спокойно ответила пожилая женщина, не реагируя на ответные провокации и слезы, — и если у тебя есть время. — Ширин шумно вздохнула и закашлялась. — У тебя всегда будет время отказаться, но у меня времени больше нет. Я тебя один раз отмолила у Всевышнего, чтоб ты вернулась, значит, и второй смогу, если успею. Если успеешь, — тихо добавила она и отключилась как игрок, уверенный в своей победе. Фадиме, как сидела на полу у чемодана с разбросанными вещами, обняла себя и склонилась, чувствуя, как душат слезы. Если она поедет домой, там придется прощать или, что еще хуже, прощаться, и ни к тому, ни к другому она не была готова, потому что безумно любила. За стенкой тихо сопел Дениз, и она взяла попавшуюся под руку кофту и с силой швырнула ее в стену. А если бы твоего ребенка украли? Брошенная в гневе пять лет назад фраза, адресованная мужу, бегущей строкой пробежала перед глазами, как пролетела в тот раз фигурка с тумбы мимо его головы. Фадиме умело обходила все это время данную моральную дилемму в своей голове, откладывая до того времени, пока все не решится само собой или не обострится до предела. Решилось теперь или обострилось — она не определилась, но если Ширин действительно прощалась, Ширин, которая спасла ее жизнь, выдала за человека, чей ребёнок сейчас спокойно спал в соседней комнате, то Фадиме не могла так ее оставить, даже если об этом придется пожалеть тысячу раз после. Она бесшумно зашла в детскую и села на плюшевый ковер около кровати, облокачивая голову на край, а с рассветом сложила методично самые нужные вещи, как солдат перед отправкой, и разбудила сына. Маленький Фуртуна избавился, кажется, от единственного оставшегося садика, и был этим крайне доволен. А кроме садика ехать куда-то? Да хоть на край света. Он плюхнулся на детское кресло на заднее сиденье автомобиля и терпеливо накручивал всю дорогу светлые кудри на свои маленькие пальцы, а потом поднял огромные любопытные голубые глаза в зеркало заднего вида и уставился на мать. Фадиме сразу разглядела искорки во взгляде и сбавила скорость, чтобы ненароком не сбить кого-то, когда Дениз наконец озвучил то, что крутилось у него на языке с самого утра, покалывая, словно кислая карамелька. — Там, куда мы едем, есть папа? Фадиме сжала руль так, что побелели костяшки, и попыталась сгенерировать в уме допустимый детской цензурой ответ. — Есть, — ответила она после долгой паузы, хотя сама не была уверена, что он действительно там есть. — Он хороший? — Не знаю, — честно ляпнула, не подумав, — Но он твой отец, и ты сам решишь, хороший он или нет. Дениз обдумал этот ответ, пожал плечами и достал из кармана машинку: новая игрушка, купленная полчаса назад на заправке, пока побеждала с отрывом перед эфимерным папой. Папа — он где-то там, а машинка, красная, спортивная, была прямо тут. С ней хоть поиграть можно было. Фадиме смотрела на дорогу и думала о том, что сейчас наговорила сыну такое, что он запомнит на всю жизнь. Карадениз встретил её тем же промозглым, солёным, ветром, проникающим под куртку, под кожу, вынуждая ежиться даже если надеть три кофты. Она бросила машину прямо под окнами особняка Фуртуна, не утруждая себя лишними движениями, и, отстегнув ремень безопасности на сыне, вытащила и его из салона. Дверь открыла Мухсине, успев при виде Фадиме побледнеть, покраснеть, позеленеть и наконец учтиво пропустить внутрь, официально приветствуя и ошарашенными глазами разгладывая ребенка. В комнате, оборудованной под маленький медпункт, Ширин окинула их взглядом, будто увидела привидение. — Иди сюда, — голос у Ширин тихий, почти беззвучный. Дениз подходит без страха, с тем любопытством, которое заставляет взрослых улыбаться, даже когда внутри всё болит. Фадиме, оставшись в дверях, вальяжно оперлась на дверной проем, будто бы пытаясь доказать себе свою непоколебимость, и шепнула сыну: — Поцелуй руку. Пожилая женщина в черном платке слегка рассмеялась и прочистила горло. — Это ему все будут целовать руку, Фадиме, посмотри на него. Вобрал все лучшее, что было в наших родах, — улыбнулась она, погладив ребёнка по щеке рукой, прежде чем он отошел в сторону, увлеченный новыми интерьерами. — Я вижу эти искры в его глазах, твои и отца его, он в этом особняке след оставит, ты еще вспомнишь мои слова. Маленький мальчик со знакомыми чертами, который все это время был только фактом на переферии и секретом на языке теперь был живой, тёплый, пахнущий чужим городом; он сидел на её ковре и перебирал карандаши, которые она хранила с того момента, как ими рисовали его дяди. Дениз нахмурился, переваривая то, что не до конца понял про следы, которые нужно оставить, и искры. Странно, ботинки сняли, от носков же следов нет. А спички детям не игрушки. — След? — переспросил он, оторвавшись от канцелярии, — След ноги? — Или ладони, — улыбнулась Ширин, — Или что-то, за что тебя запомнят. Дениз кивнул, решив для себя что-то важное, и вернулся на ковёр — к карандашам, к раздобытому со стола листу бумаги, к своему важному делу. Фадиме подошла к кровати и села на край, взяв Ширин за руку. — Ты приехала, — тихо произнесла Ширин, сжимая девичью ладонь. — Ты наговорила мне такого, что я не спала до утра. Могла я не приехать? Ширин промолчала, переведя взгляд на Дениза, который уже пристроился на ковре, положил лист бумаги на пол и старательно обводил свою ладошку. — Обводит руку, — заметила Ширин. — Услышал слово «след» и делает. Если он сейчас обводит свою ладонь на полу моего дома, значит, ему здесь нужно быть, и ты тоже это знаешь. Фадиме не ответила, сама не знала, кому и где нужно быть, а уж ей самой-то подавно. — Мам, я здесь оставлю свой след? — спросил он, приоткрыв рот; серьёзно, деловито, как будто речь шла о подписании срочного важного договора на миллионы. — Прабабушка сказала, что оставлю. Фадиме внимательно посмотрела на сына, на его руку в синих чернилах, на лист, где уже угадывалась форма пяти пальцев, а потом перевела изучающий взгляд на Ширин, на её бледное, измученное лицо, на капельницу, на руки, сложенные поверх одеяла. — Похоже на то, — отвечает она тихо. Дениз, удовлетворённый ответом, кивнул и вернулся к рисунку, выводы внутри обведённой ладони что-то ещё, то ли вторую ладонь, то ли сердце, или даже может, просто каляку-маляку, которую поймёт только он. Через минуту грифель ломается, и он поднимает вопросительный взгляд на взрослых, но те слишком увлечены своей немногословной беседой, поэтому Дениз принимает кажущееся ему единственно верное решение — разведывательная операция по поиску другого карандаша. Мама сложила руки на груди, значит, недовольна, сделал он вывод и выскользнул из комнаты, пока женщины в полголоса спорили. В особняке с высокиии потолками было тихо, и он слышал только шарканье по полу собственных тапочек, которые, собственно, были слишком большие и вообще не по размеру, из чего мальчик сделал вывод, что других детей в доме не было или же тапки они не носили. Он прошёл по длинному коридору, задирая голову в поисках больших портретов, как во всех старых замках из фильмов, но ничего не нашел и принял решение остановиться в гостиной — широкой комнате с большим светлым окном напротив прихожей. В этот момент в замке звякнули ключи и дверь открылась. Исо вошёл быстро, точно опаздывал на конец света. В одной руке он держал пакет из аптеки, в другой — свёрток, из которого выглядывал край пледа, а плечом прижимал к уху мобильник. Идеально выглаженный утром воротничок черной рубашки помялся за день под теплой пуховой курткой. Он не спал дома две ночи. Запутался в разъездах, переговорах, едва не засыпал на встречах, где слова теряли смысл ещё до того, как срывались с языка. Языки, на которых говорили иностранные партнёры по телефону, смешались в один нечленораздельный гул, и к концу второго дня он перестал понимать, говорит ли он по-турецки, по-английски или вообще на каком-то выдуманном наречии, которое порождает одна только усталость. Он толкнул дверь дома Ширин чисто на автомате, ощущая себя как в бэд-трипе. Бабушка вчера просила принести лекарства и одеяло, и Исо, понимая, что через следующие двадцать часов уже сам точно будет в состоянии завядшей плантации, машинально кивнул и вбил соответствующе напоминание в телефон. Мозг работал на минимальных оборотах, ровно настолько, чтобы не споткнуться о порожек и не выдать вслух то, что он думает о жизни, о семье, о Фуртуна и Кочари, о мире, что никак не хотел налаживаться. В прихожей он пару раз чертыхнулся, произнёс в отношении собеседника на том конце трубки несколько — возможно, десятков, — слов, которые мальчику на расстоянии коридора слышать пока не следовало, прежде чем оборвать телефонный звонок, скинуть обувь и в полной тишине дома выдохнуть себе под нос: — Боже, дай мне терпения. До этого высунувший язык от усердия над рисунком — он обводил другую ладошку цветными карандашами, которые нашёл в ящике стола у окна, — Дениз поднял растрёпанную макушку на звук голоса. — Аминь! — выдал он уверенно и гордо. Так, как учила мама. А мама всегда просила терпения у Всевышнего, когда он много баловался, она уставала от его шалостей, и Дениз с энтузиазмом поддерживал её молитву, надеясь, что от этого у неё прибавится терпения в действительности. Исо выронил телефон. Неловко поймал его у самого пола, выпустив пакет с пледом, замер, сжимая в пальцах, и уставился на мальчика, который сидел на ковре посреди гостиной как ни в чём не бывало, словно в этом у него было прав больше, чем у самого Исмаила. Хотя, по факту, так и было. Ребёнок. Бабушка всегда отличалась радушием и гостеприимством, никогда не отказывала соседям посидеть с их чадами и часто звала на молитву девушек из деревни с их детьми. Так было всегда, пока она не перестала подниматься с постели без необходимости. Зарифе точно оставалась на фабрике и гостей принять удаленно, как срочный созвон с идиотами, тоже не могла, а больше никого в доме на постоянной основе и не водилось, кроме пауков, которых боялась домработница Мухсине. Сопоставив все это в голове, Исо все еще молчал и рзглядывал мальчика с растрёпанными светлыми волосами, в синей кофте на размер больше, с карандашом в кулаке. Мальчик смотрел в ответ — без страха, с тем самым детским любопытством, которое не знает границ. Исо еще несколько секунд глупо всматривался в своё маленькое отражение в зеркале, а потом перехватило горло, и шестерёнки в голове завращались с хрустом, как несмазанные. Он не успел додумать. Ребенок подошел ближе, доказывая, что он не галлюцинация, и детская ручка доверительно схватила его за пальцы и потянула в сторону гостиной. Он смотрел на маленькую руку, вцепившуюся в его пальцы, и не мог дышать: хотя это было совершенно глупо — ребёнок, обычный ребёнок в синей кофте, с разводами от ручки на щеке, а Исо чувствовал себя так, будто ему вогнали нож между рёбер и медленно, очень медленно проворачивали. Внутри разливалось что-то тёплое и одновременно леденящее, как будто кровь закипела и застыла одновременно, когда он узнавал себя в каждой чёрточке этого лица — в изгибе бровей, в разрезе глаз, в том, как мальчик наклонял голову, когда о чём-то задумывался. Это было его отражение, только маленькое, неиспорченное, чистое, от этого зрелища у ломило в груди так, что хотелось схватиться за сердце руками, но он не мог отпустить руку ребёнка. Дениз усадил его на ковёр — прямо рядом с разбросанными карандашами и листом бумаги, на котором уже была обведена маленькая ладошка. Сам сел напротив, скрестив ноги по-турецки, и уставился на Исо так, будто собирался экзаменовать. — На двери написано: "Особняк Фуртуна". Бабушка Ширин – Фуртуна. Я тоже. Ты тоже? — спросил он, как спрашивают "а хлеб сегодня купили?". Исо не кивнул, горло всё ещё не слушалось. Из коридора вышла Фадиме и застыла на пороге, потому что не ожидала застать их вот так: они сидели на ковре, Исо на корточках, протянув руку к карандашу, который откатился под кресло. Дениз командовал: «Нет, левее, ты что, не видишь?», и Исо, державший в руках оружие и не вздрагивавший, послушно двигал рукой левее, достал карандаш, протянул мальчику. Потом ребенок безапелляционо сказал: «Обведи свою руку», и мужчина заметил, что собственная рука дрожит так сильно, что ровная линия вряд ли получится. Фадиме смотрела на них двоих, на то, как Дениз поправляет пальцы Исо на грифеле, показывая, как правильно держать, и внутри неё что-то кольнуло, холодное, острое, как первый порез об осколок чего-то, что разбилось. Она закусила губу изнутри, пытаясь подавить ноющее понимание, что она отрывает сына от отца, пока Дениз, сам того не зная, всё это время искал кого-то, кто был бы похож на него, кто сидел бы рядом и слушался, когда Дениз говорит «левее». Исо поднял голову на звук шагов и, увидев её, замер с карандашом в руке. Дениз обернулся к матери, вскочил, подбежал, дёрнул за рукав: — Мама, ты знаешь его? Кто этот мужчина? Фадиме не нашла ответ, только смотрела на Исо поверх головы сына. Мужчина медленно полнялся с ковра и взял с пола пакет с лекарствами, которые хотел отнести бабушке, но все равно замер на месте, всматриваясь в каждую чёрточку ее лица, словно проверяя, поменялось ли что-то, кроме длины волос, которые теперь свисали в небрежно заплетенной косе по спине. Фадиме только думала, догадался ли он уже, понял ли, видит ли то, что видела она каждый день: ту же линию скул, тот же разрез глаз, тот же упрямый изгиб бровей. Мысленно досчитала до десяти, как когда-то учила Элени, и решила грубо и, наверное, даже нечестно: не щадить. — А это твой отец, — сказала она спокойным, будничным тоном, как будто сообщала, что на завтрак каша, да, как и вчера, как и через неделю, и через месяц. Возможно, своей сталью в голосе она нанесла — Попозже спросишь у него все, что хочешь, и все расскажешь, он тебя обязательно выслушает. Молча. Он вообще молчать умеет очень хорошо. По ситуации. Пакет с лекарствами упал на пол. С глухим ударом рассыпались коробочки, блистеры, пузырьки. Исо не наклонился, не двигался, будто она ударила его ножом в живот, а он даже не понял сначала — только тепло пошло. Фадиме взяла ребёнка за руку и пошла к выходу. Дениз молчал, не понимая сути слов или понимая не так, как взрослые, и натягивал сапог, а потом внезапно замер, пока мама надевала верхнюю одежду, и поднял на нее любопытный взгляд. Она попыталась сделать вид, что не заметила, но сын терпеливо выжидал, пока она все-таки обратит на него внимание. — Папа грустный, — тихо произнес он, поглядывая на мужскую фигуру. — Папы бывают разные, — коротко ответила она, не обращая внимания на Исо. Дверь за ними закрылась, хлопнув, и Исо, оставшийся на полу в рассыпанных лекарствах, в первый раз за пять лет не искал её взглядом, потому что нашёл наконец и понял, что искать было даже морально легче, чем найти. Он поднял с пола листок бумаги, где красовался кривоватый рисунок, и еще раз приложил сверху свою ладонь, убеждаясь, что это явь, а не больной сон, который настиг его от переработок.