Между молотом и наковальней

Час назад. Исо собирался остаться на фабрике третьи сутки подряд, потому что сезон выдался даже тяжелее его головы на второй день без нормального сна, не считая, легкого посапывания на планерке экономистов, которую вел старый грузный дяденька в больших круглых очках. Нужно было отметить, что этот дяденьна неоднократно лет -дцать назад говорил матери Исо, прямо при нем самом, что ничего путного из него, разгильдяя, не выйдет, поэтому примерно с этого момента он и привык реплики этого дяденьки мимо ушей пропускать и не смог от этой привычки избавиться даже после того, как взял фактическое и юридические главенство над чайным бизнесом. А случилось это главенство не от хорошей жизни, а от того, что из всей семьи Фуртуна в Караденизе остался только он один, кто мог держать в руках не только телефон и ручку, но и голову на плечах, даже если функционировала она через раз. Шериф сорвался со той же скалы, с которой когда-то пытались столкнуть Эсме, и все синхронно сделали вид, что это несчастный случай. Акции Шерифа отошли законносу наследнику первой очереди — матери, но она уже почти не вставала с кровати и погрузилась в траур. Зарифе отсидела полтора года в следственном изоляторе, пока адвокаты доказывали, что она не знала о подмене ребёнка. Конечно, никто не поверил, но денег у Фуртуна было больше, чем у прокуратуры совести, поэтому её отпустили под домашний арест, где велась другая война: Ширин, даже перенеся инсульт, узнав о смерти сына, не заходила на одну сторону особняка, Зарифе — на другую, и обе считали себя хозяйками дома по праву. Оруч получил 4,5 года колонии за организацию массовых беспорядков в Трабзоне, и тогда Исо остался один на один с бизнесом и Адилем Кочари. Адиль смотрел на Исо, на его красные глаза, на его дрожащие руки, и усмехался, потому что самый страшный приговор Исо вынес себе сам, и Кочари оставалось только стоять в стороне и смотреть, как человек, молчавший о его дочери, задыхается в пустоте, которую оставила его сестра. Зачем пачкать руки, если жертва сама добровольно захлебывается? Через месяц Элени должна была вернуться из Гарварда, защитив диссертацию. Оруч не знал, выйдет ли он к тому времени или останется досиживать, и не был уверен, что хочет знать, а брат ничего не мог ни добавить, ни прибавить, приходил раз в три субботы, и они говорили на глупые отвлеченные темы, потому что все остальное волновало слишком сильно, чтобы это обсуждать. Исо остался в доме Оруча, потому что кто-то должен быть следить за хозяйством, потому что не хотел быть посредником холодной войны между матерью и бабушкой и потому что подушка пахла парфюмом Фадиме, а перед этим не имело значения, что происходило с остальными, почему и когда. Сегодняшним планам отоспаться в черном кожаном кресле в своем кабинете помешала бабушка, попросившая днем с огнем найти и принести ей лекарства и плед, и Исо послушно повиновался. В чистую наивную — затуманенную желанием хорошенько захрапеть в тишине — голову даже не пришел вопрос, почему этим не займётся кто-либо другой, хоть кто-нибудь из домработниц, сиделок, охраны, а еще — почему дома не было подходящего пледа и для чего вдруг понадобился новый. Оказывается, для того, чтобы выиграть время, пока красный внедорожник Фадиме не припаркуется у особняка. Гекхан, который теперь работал на Ширин, тоскующую по погибшему сыну, известил его, что пожаловала госпожа невестка. Видит Бог, Исо очень хотел в кровать — ему потребовалось не одна секунда, чтобы сложить два и два. От перестановки слагаемых...ох, ничего себе. Исмаил кивнул с плохо скрываемым шоком и наказал не выпускать ее из особняка, если он падёт в храбром бою с женой. Сейчас Фадиме вышла из особняка, сжимая в одной руке ладошку Дениза, а в другой — свою старую сумку, в которой лежали два пистолета, паспорта на три разные фамилии и папка с документами, которую она ненавидела всей душой, потому что та ассоциировалась с работой, а работа — с необходимостью вставать по утрам, что было её личным врагом номер один после жителей особянка Фуртуна. Тем не менее, папка была прочная, кожаная, с удобными зажимами, службила идеальным планшетом-подставкой для рисования, когда Дениз решал порисовать, поэтому она её таскала с собой, игнорируя вытисненного на обложке сокола, который выглядел так, будто его рисовал дизайнер с отсутсвием чувства вкуса, но наличием чувства юмора. До калитки оставалось три шага, когда путь им преградили трое в чёрных куртках. Бравые, молодые, с лицами, которые явно тренировали перед зеркалом: «Я тебя не пропущу, но сделаю это максимально вежливо, чтобы ты не пожаловалась моему боссу». Фадиме остановилась, перевела взгляд с первого на второго, со второго на третьего и мысленно поставила им твёрдую четвёрку за синхронность и актерское искусство. Театрализованное представление, очевидно, было спланировано. — Госпожа невестка, — произнёс тот, что стоял в центре, с такой интонацией, будто зачитывал приговор.— Приказ Исмаил-бея. Нам велено не выпускать вас из дома. Фадиме медленно, очень медленно повернулась к Денизу, мысленно обдумывая, как давно ее противный муж из баловня на бэхе превратился для окружающих в Исмал-бея. Дениз посмотрел на мать, потом на дядек в чёрном, потом снова на мать, и его лицо приняло выражение глубокой задумчивости. Примерно того самого, после которого воспитательницы в садике хватались за валерьянку, а матушка просила у Бога терпения. — Не говори мне "невестка", — кинула она и попыталась обойти с другой стороны, не веря, что это сработает, но все равно пробуя оставшийся путь отхода. Не сработало. — Как скажешь, госпожа невестка Фадиме. Фадиме не стала отвечать. После услышанного вчера и увиденного сегодняшнего ей вообще хотелось не разговаривать, а вытащить пистолет, но при сыне она себе этого не позволяла, потому что садик был садиком, а травмы детства — травмами, и пусть уж лучше Дениз рассказывал нянькам про оружие, чем видел его в действии. — А чего они стоят? — дернул ее за рукав ребенок. — Чтобы проверять моё терпение на прочность. — А оно у тебя прочное? — Было, — Фадиме развернулась на каблуках, толкнула ногой дверь обратно в прихожую так, что коллекционный стеклянный сервиз Зарифе на полке оказался под угрозой: — Мухсине! Домработница прибежала мгновенно, видимо, стояла за углом и ждала сигнала, грея уши. — Побудь с Денизом на кухне, пока я не разберусь, откуда вы здесь все черпаете свою смелость, — сверкнув старыми недобрыми искрами в глазах, шепнула она ей, чтобы не услышал ребенок, а после коротко чмокнула его в висок и ласково потрепала его по волосам, улыбнувшись. Едва она развернулась к ним спиной, уголки губ резко упали вниз, словно придавленные кувалдой. Мухсине, поджав губы, спешно утащила мальчика в другую сторону, опасаясь за сохранность собственной жизни. За время своей работы она хорошо запомнила, что если в особняке Фуртуна разворачивалось какое-то шоу, то главной звездой обязательно была дочь Кочари или невестка Кочари. Фадиме, словно фурия, влетела в комнату Ширин. — Где этот шайтан? — яростно выдохнула она, не повышая тона. — Муж мой, муж. Исо показался позади нее в коридоре, выйдя из другой комнаты и сунув руки в карманы, и посмотрел на неё с таким выражением, будто она была единственным, что ещё держало его на этом свете. — Тише, — сказал он, и в голосе его не было ни капли насмешки, только усталая нежность человека, который слишком долго ждал. — Шайтан при виде тебя утирает руки, молит о пощаде и просит перевести его в другой отдел. Девушка медленно прокатила нижнюю губу меж зубами и направилась навстречу Исо, попутно закрывая за собой дверь комнаты Ширин, которой, в свою очередь, как бы не было плохо, кажется от всех этих разборок было очень хорошо. И за это Фадиме тоже планировала у нее спросить. Она собрала всю силу в женскую ладошку, с силой вцепилась пальцами в теплый свитер мужчины, который он успел натянуть вместо помятой рубашки, и потащила в сторону выхода в сад на заднем дворе. — Что ты орешь, как козочка в горной пещере? — притворно возмутился он, оказавшись у беседки. — Единственное животное здесь ты, — ткнула Фадиме в него указательным пальцем, медленно наступая, словно львица, готовящаяся к прыжку. — Ты возомнил себя новым Шерифом, запрешь меня, раз не можешь заставить остаться по доброй воле? Гены пальцем не продавишь, действительно, — ядовито тянет она, с кривой ухмылкой. Его взгляд с томно-усталой нежностью вымораживает Фадиме даже больше, чем если бы он кричал на нее в ответ, покрывая трёхэтажным матом. Это они оба заслужили, а нежность — нет. — Ты закончила? — спрашивает он, когда она замолкает перевести дыхание. — Потому что если нет, я могу подождать. Я пять лет ждал, ещё пять минут как-нибудь потерплю. — Ох, как щедро! — Фадиме вознесла руки к небу и закатила глаза. — Мой костлявый, мой терпеливый муж! Золото, а не мужчина. Таймер ещё поставить не забудь, а то вдруг я не уложусь в лимит твоего терпения. Ты потерпи, потерпи, глядишь, не выдашь какую-нибудь тайну. Исо не отреагировал на ее выпад. Аргумент засчитан, заслуженно, по делу. Он сложил опущенные руки в замок, ожидая, когда пламенная речь жены иссякнет. Фадиме, заметив это, усмехнулась его молчанию, схватила с земли камень и замахнулась им на него, после чего с размаха запустила в море. Пять лет назад, когда она только нашла свою нынешнюю квартиру на побережье, она каждый вечер выходила на берег, представляя, как каждый камень летит в голову кому-то с фамилией Фуртуна. Исо обычно предназначался самый большой булыжник, на который она долго смотрела, но поднять не решалась, не желая навредить малышу. — Ты вернулась, — прошептал он Лёгкая улыбка коснулась уголков губ, но не дотянулась до его глаз. Фадиме сжала челюсти, ногти впились в ладонь, сдерживаясь, чтобы не дать ему по довольному лицу. О чем она и о чем он. — Я не вернулась, — отрезала она, снова выставив указательный палец вперед. Чтобы испепелять мужчину молниями из глаз, ей приходилось незаметно вставать на полупальцы и смотреть из-подлобья. — Меня привезли, а теперь еще и заперли. Это ма-а-аленькая разница, — она продемонстрировала пальцами щепотку, — которую ты, возможно, не улавливаешь в своём фуртуновском мозгу, где слова «нет» априори не существует, будто бы вам оно недоступно на генетическом уровне. Дай мне выйти отсюда немедленно. Фадиме схватила рукой его за запястье и намеревалась потянуть к выходу, вынуждая сдаться, но Исо перехватил ее тонкие пальцы другой руки и переплел со своими, настойчиво, но аккуратно притягивая обратно. Он не двинулся с места, только едва заметно приподнял бровь, старый жест от старого Исо, с которым он попрощался, когда жена дала познакомиться с новым. Он дёрнул скулой — жёлвак прошёлся по лицу короткой судорогой. — Последний раз, когда ты вышла, не предупредив меня, ты пропала на пять лет с моим ребенком под сердце. Пусть тебе даже в голову не приходит повторить со мной этот трюк, до этого заставляя чувствовать себя виноватым в том, что я скрывал чужого ребенка. Я делал это месяц, два, не пять лет, не от человека, которому верил больше, чем себе. — Я защищала своего ребенка от этого мира, в котором никто не защитил нас. Мы приехали несколько часов назад, в первый же день ему преграждают путь здоровые амбалы. — У него криминальные гены. Пока ты кричала в коридоре, он спрашивал у Мухсине, правда ли эти крутые парни работают на его папу, — начал пояснияать он, натягивая привычную маску беззаботности на мгновение, прежде чем глубоко вздохнуть, переводя взгляд на море. — Я не хочу, чтобы ты кого-то защищала одна, даже себя, особенно, себя. Считай, я твой ангел-хранитель. Действительно, где в иерархии пятилетки была уставшая мать, а где нанятые отцом герои в черных куртках. Она замолчала, перевела дыхание. Ветер трепал передние пряди волос, выбившихся из косы, бросал в лицо, и она не убирала их — стояла, растрёпанная, злая, красивая в своей ярости и внутри выжатая этой встречей. Она так долго ждала ее, так долго избегала и так долго боялась. Ей не хотелось скандалить, истерить под порывами холодного северного ветра, не кричать на человека, к груди которого больше всего хотелось прижаться и спрятать лицо, тихо сказать, как давно она этого ждала и как часто представляла, когда их маленький сын засыпал глубокой ночью. Только реальность, где они жили, не позволяла делать все то, что так хотелось. — Ты не умеешь хранить ничего, кроме секретов, что бы тебе не доверили. Ты просто мужик, который не может получить то, что хочет, честным путём, как и твой паршивый дядя, вот и пытаешься удержать меня здесь, словно это что-то изменит. — А честный путь — это отпустить тебя, чтобы ты снова пропала на пять лет? — Исо сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. Колкость сама сорвалась с губ. — Тебе показалось, что ты играла в прятки со мной Фадиме, — его голос надломился, — ты победила, я не нашел тебя. — он повышает голос, заканчивая фразу с надрывом. — Сейчас ты говоришь, что там ты была в безопасности, — Исо театрально свел брови к переносице и почесал затылок, будто что-то вспоминая, а потом, сделав вид, что его осенило, поднял вверх указательный палец. Фадиме непонимающе моргнула, тень ярости все еще лежала тонким слоем на ее лице. Исо резким движением вытащил из заднего кармана телефон, разблокировал его и несколько секунд что-то листал в нем, прежде чем победно улыбнулся и протянул устройство ей. — Здесь в безопасности? На экране было сообщение с вложением, на котором крупным планом была ее фигура и лицо на побережье, в двух минутах ходьбы от дома. Это было старое фото, сделанное до того, как Дениз появился на свет. В этом она была уверена абсолютно, потому что платья в осознанном возрасте она надевала только на свадьбу и на поздних сроках беременности, чтобы хоть немного скрыть от окружающих свое положение. Это означало, что фотоохота велась уже не первый год, а поклонник был терпелив или же ждал какой-то момент. Тогда какой? — А это вообще шедевр, — Исо пролистал дальше, выплевывая каждое слово, потому что его до дрожи в руках выводило из себя, что какой-то извращенец нашел его жену раньше него, что она даже не подозревала об этом и этот мудак, очевидно, на это и рассчитывал. На фото она в парке, на скамейке, кормила чайку. Дениза, который вообще-то сидел в метре от нее, видно не было. Видимо, отправитель планировал сохранить интригу подольше, разогревая аудиторию. — Обрати внимание на качество, — сгримасничал он, — Профессиональная оптик, не любительская съёмка с балкона на старый сяоми. Тебя снимали в упор, Фадиме. И ты ни разу не заметила. Сегодняшний объектив фотоаппарата — завтрашний оптический прицел с расстояния в двести метров. Фадиме смотрела на экран, и внутри неё медленно, как ледокол во льдах, пробирался холод. Вся ее иллюзия безопасности была замыкающейся линией, и внутри нее она бегала по кругу все это время, думая, что сбежала на волю. — Кто это сделал? — А вот это, — он убрал телефон в карман, — правильный вопрос, на который у меня пока нет ответа, именно поэтому ты не выйдешь из этого дома, пока я не узнаю, кто тратит профессиональное оборудование на то, чтобы снимать, как ты покупаешь хлеб и кормишь птичек, и пока я не узнаю, почему ты оказываешься в Трабзоне ровно через сутки после того, как я начинаю получать эту картинную галерею. Фадиме обреченно взвыла, руками берясь за голову. Ветер менял направление, усиливался, вызывая на побережье зарождающийся шторм. — Твоя бабуля снова своими манипуляциями накинула мне петлю на шею, позвонила вчера, сказала, если не приеду, не подпишу доверенность на управление ее акциями до совершеннолетия Дениза, она всем стервятникам даст знать про моего сына. Оказалось, их глава уже давно заприметил нас, — она обессилено закопалась пальцами в волосах, отвлекая себя. Не имея желания больше что-то объяснять, она смотрела на набегающие волны, на маленькие пузырьки морской пены и на чаек, пытавшихся что-то поймать в воде. Птицы. Она глубоко вдохнула, возвращаясь из своих мыслей, и полезла в сумку, выудив оттуда через несколько секунд ту самую кожаную папку, на которой обычно рисовал Дениз. В стопке бумаг — счета, документы на квартиру, акты по поставкам, раскраска с котиками — нашлась та самая доверенность, составленная прошедшей ночью на основе первой попавшейся статьи в гугле. Фадиме протянула ее Исо. Он рассматривал пролетающих птиц и не нарушал ее молчания, давая ей время прокричаться и пережить свою обиду, а теперь и их общий, поделенный на двоих страх, смешанный с тревогой. Боковым зрением заметив листок, взял его в руки, а потом взгляд зацепился за папку в руках жены. — Откуда это у тебя? — сдавленно выдал он. В груди болезненно сжалось в один тугой комок оголенных нервов. Волосы, казалось, встали дыбом. Фадиме посмотрела на него как на дурака, потом посмотрела на папку, на убогий логотип на ней — сокола, который глядел нагло, хищно, будто знал какой-то секрет, который они оба пока не разгадали. Складка напряжения пролегла у него меж бровями. Он, простонав, потер лицо руками, приводя себя в чувства, потому что теперь Фадиме нужен был муж, живой, в здравом уме и с ясной головой, даже если она пока этого не понимала или понимала, но принимать отказывалась. — Откуда у тебя эта гребанная папка? Фадиме нахмурилась, сведя брови к переносице, не понимая внезапной претензии к канцелярии. — Взяла на работе, в компании, там у всех такие. Всё перестало существовать — ветер, море, особняк за спиной, даже холод. Она пряталась от Фуртуна, а прибежала прямо в объятия самого страшного из них. Исо отвернулся от неё и сделал несколько шагов, задыхаясь. Он судорожно глотал морской воздух, носоглотку обжигал холодный ветер, он помнил, как стоял на этом же месте, вырывая себе волосы, пять лет назад, когда дядя сказал избавиться от той, кто сейчас воспитывала его сына. Мысль о ребенке отрезвила его, как выстрел, и Исо мгновенно оказался снова около нее и, вырвав из рук папку, вытряс из нее документы на землю, подошел поближе к краю берега и с силой швырнул проклятый герб с птицей в воду. — Ты хоть знаешь, кто владелец твоей ублюдской компании и твоих этих ублюдских папок? — едва слышно произнес он. Фадиме покачала головой в жесте, означавшем "не томи и рожай быстрее". — Это герб Фатиха. Я просто не предполагал, что он настолько безбашенный, что будет использовать его и для кровавых мясорубок, и для легального бизнеса. — Какой еще Фатих? — не выдержала она. — Фатих Завоеватель? — Фатих Фуртуна. Исо помнил Фатиха мальчишкой — тихим, с глазами, которые смотрели слишком пристально; резвым дома и замкнутым на людях: тогда они все думали, что брат просто застенчивый и с возрастом само пройдет. Потом начали происходить вещи, вроде бы мелкие, незначительные, которые можно было списать на случайность. Смерть их соседской собаки, пожар в старом амбаре, синяки у ровесников в деревне. Раз, другой, два... А потом — шесть пуль, выпущенные в сердце Омера Кочари. Исо не знал, зачем дядя садится в тюрьму за чужое преступление, почему мать молчит, почему никто не ищет Фатиха, ставшего их позором, их секретом, их бомбой замедленного действия. И они решили, что если бомбу закопать поглубже и забыть о ней, она никогда не взорвётся. Конечно же, это была ошибка, глупая и самоубийственная. Наивное заблуждение, что человек, не воспользовавшийся первым шансом, внезапно решит воспользоваться вторым. Теперь Фадиме стояла перед ним, смотря на вовращаемую волнами на берег — словно море говорило, что ему такого добра не надо — папку с логотипом компании Фатиха, и не понимала, что она всё это время была не в бегах, а в клетке — красивой, с видом на море, вкусным кофе и удобными папками для документов. — Фадиме, — он закрыл лицо руками, шумно выдыхая, — есть вещи, о которых ты не знаешь. — Дай угадаю, пять лет ты умирал от тоски, не мог есть, не мог спать; сейчас ты разыграешь спектакль, как тебе стыдно, как ты раскаиваешься, а всё, что ты делал, было исключительно от любви и желания сделать, как лучше, а не от собственной трусости. А твой брат вообще здесь не причём и взял меня работать к себе совершенно случайно, не зная, кто я. Ты и себе самому это расскажешь, мне подождать, пока репетиция закончится? — Фадиме, — чуть повысил голос он, останавливая ее речь, — когда убили твоего отца? — Что? — Что слышала. — Девятого февраля две тысячи пятого. Что это меняет? — Кто убил твоего отца? — Твой проклятый дядя, Шериф Фуртуна, — с нарастающим раздражением вычленяет она каждое слово. — В Стамбуле, в 2005, Эсме родила 9 февраля твою племянницу. Шериф, моя мать, они все были там, — медленно рассказывал он, а после сделал паузу, — Теперь еще раз. Кто убил твоего отца? Язык прилип к небу. Фадиме попыталась открыть рот, но вышло только стукнуть челюстями друг от друга, щеки запылали от нарастающего волнения. — Это был не Шериф, — говорит она, и это не вопрос. Пазл, который она повесила в голове в рамочке, сбили из пулемета и раскидали детальки в разные стороны. — Это был не Шериф, — подтверждает Исо. — Шериф сидел в тюрьме за убийство которое совершил… — Не надо, — перебивает она, отходя в сторону беседки. — Не надо, я не хочу знать. — …Фатих Фуртуна. Голос Исо догнал ее, когда она уже переступала порог и теперь перестала слышать что-то, кроме оглушительного биения своего сердца, разгонявшегося, будто во время погони. Фадиме села на скамейку и уронила голову на столб, державший беседку. Кто бы стал ее столбом и держал ее жизнь от близящегося краха. Исо подошел к ней и медленно присел перед ней на корточки, взяв ее ладонь в свою. Она даже не сопротивлялась, закруженная водоворотом событий и осознаний, перестраивающих ее привычную картину мира. — Ты дочь Омера Кочари, которую он не добил в две тысячи пятом, — тихо сказал Исо. — А теперь ты ещё и мать ребёнка с фамилией Фуртуна. Ты — живое доказательство того, что он не всесилен, а он это терпеть не может. Если у тебя есть еще хоть один аргумент, почему я должен фактически навсегда попрощаться с тобой, отпуская на верную смерть, то сейчас самое время привести его. Смерть в привычном им мире — это просто неудачно сложившиеся обстоятельства. Именно в такие сейчас они и имели все шансы попасть. Исо смотрел сейчас на Фадиме, даже не представлявшую, какой холод подбирался к его спине, и он чувствовал страх такой глубины, что у него сводило желудок. — И где сейчас твой брат? — наконец подала голос она, отвернув голову от морского пейзажа и обратив внимание на него. — Не брат, — поправил он, — мы отреклись от него уже давно, даже когда не знали, о том, что он и до твоей семьи добрался. — О, это многое меняет, теперь я чувствую себя в полной безопасности, — съязвила она и, вытащив свою ладонь из его, скрестила руки на груди в защитном жесте и полностью развернула тело морю, оказываясь в пол-оборота к мужчине. Прикрыла глаза и, глубоко вдохнув, тихо произнесла: — Не оставляй Дениза одного в этом клубке змей. Исо кивнул и молча поднялся, оставляя жену наедине с мыслями, которые ей требовалось переварить и адаптировать к происходящим событиям. Сердце пропустило удар от понимания, что даже в такой завуалированной формулировке и таких паршивых обстоятельствах она впервые доверяет ему сына. Подойдя на лестницу, ведущую к дому, он обернулся и задержал взгляд на возлюбленной, потому что под кожей все еще зудело ощущение, что она снова исчезнет, как только он отвернется. Тайна Элени разлилась по Караденизу, как нефть по воде. Такое пятно не смыть, не собрать, не сделать вид, что ничего не случилось, оно отравляет воздух и всех, кто его вдыхает, оседая в легких. Первые два года он искал день и ночь, раз за разом натыкаясь на то, что её след обрывался где-то в Измире, а дальше была пустота. Иногда ему казалось, что он ищет не её, а оправдание для себя: доказательство, что он хотя бы пытался, даже если пытался недостаточно сильно, потому что в глубине души даже боялся найти. Найдя ее, столкнувшись, пришлось бы смотреть ей в глаза, а смотреть в глаза женщине, которую ты предал молчанием, казалось страшнее, чем смотреть в дуло пистолета. Фадиме не хотела, чтобы ее нашли, и больше никто ничего не мог сказать ему. А теперь он шёл от матери своего сына к своему сыну и корил себя за эту слабость, за страх найти ее и посмотреть в глаза, увидеть ее обиду и увидеть первые шаги ребенка. Что он скажет ему? Как объяснится за упущенные пять лет, за не поздравленные дни рождения, за ночи, когда ребёнок плакал, а его не было рядом, чтобы взять на руки? Утром сын смотрел на него так, будто он не горе-папашка, не знавший о своем ребёнке, будто он всегда был где-то рядом, просто прятался за углом и наконец вышел; это было даже больнее, чем если бы Дениз швырнул в него игрушкой и закричал «уходи, ты чужой». Это Исо заслуживал, обиду и страх, а не по-взрослому понимающий детский взгляд. Пусть хотя бы его сын не взрослеет раньше времени. Коридор особняка тянулся бесконечно долго, каждая половица скрипела под ногами. Он остановился сбоку от стены, так, чтобы его не было видно из кухни, и слушал голоса — его матери и его сына. Исо закрыл глаза и попытался представить, как выглядит этот разговор, но в голову лезло только то, как Дениз знакомился с незнакомой бабушкой и рассказывал, как познакомился с незнакомым отцом, и теперь отец стоял под дверью и не решался войти, потому что боялся, что в глазах этого мальчика он увидит то же, что видел в глазах Фадиме, — непонимание, какая в Исо вообще есть необходимость в их жизни. Зарифе тем временем, скинув пальто в прихожей, и, причитая, помыла руки и направилась в кухню, откуда были слышны голоса. Мухсине, заметив ее, коротко поздоровалась и вынырнула в коридор, растворяясь в стенах домах. — Исо, я тебя умоляю, скажи, что ты больше никогда не будешь иметь дело с этим немецким мастером, — голос Зарифе гремел, она даже не смотрела, есть ли кто в комнате, только заметила краем глаза светлую макушку. — Мне еще никогда, ни-ког-да, не пытались на ломанном турецком сказать, что я не права. Она потерла виски, морщась, и прикрыла глаза, потому что голова раскалывалась. Исо в это время еще только подходил к дому, пропустив эту часть монолога. — …я им устрою, — бормочет она, наливая себе стакан холодной воды из графина и выпивая залпом. — Я им покажу, где раки зимуют. Она поставилв стакан, провела рукой по волосам, поправляя несуществующие сбившиеся пряди, которые она и так собрана до последнего волоска, но это была неотъемлемая привычка, театральный жест. — Исо, ты меня слушаешь? Тишина. Исо не ответил, может, ушёл, может, спал, может, делал вид, что глухой. Зарифе вздохнула и закатила глаза, цокая. Исо не слушал. Исо вообще в кухне не было. Зарифе повернулась и замерла, брови медленно поползли вверх, челюсть отпала. Светлая макушка действительно сидела за столом, только это был не Исо, а его отреставрированная копия 2005-2007 годов. Она потёрла виски — голова и правда болела, но повышения температуры, которая могла бы вызвать галлюцинации, не было выявлено. Маленький, хорошенький, лет пяти-шести мальчуган в синем свитере, с растрёпанными светлыми кудрями и с игрушечной машинкой в руке. Он смотрел на неё снизу вверх спокойно, без страха, только голова была чуть наклонена набок, как у щенка, который услышал незнакомый звук и изучал его источник. Зарифе сделала шаг назад и оперлась на кухонный стол. — Бисмиллях, — прошептала она, потом громче, почти в голос: — Бисмилляхиррахманиррахим. Она прикрыла глаза, открыла, поморгала, но ребёнок не исчез, наоборот, отложил машинку и теперь смотрел на неё с таким выражением лица, будто она была самым интересным, что случилось с ним за последнее время. — Проклятье, не сплю. Она медленно, очень медленно присела на корточки, хотя колени заныли, и она мысленно пообещала себе потом это припомнить Исо, разглядывая ребёнка в упор, и чем дольше она смотрела, тем медленнее моргала. — Ты кто? — наконец спросил он. — Я та, кого здесь быть не должно, — ответила Зарифе на автомате. — Потому что я должна быть на фабрике. Кучерявое чудо кивнуло, словно это был наиболее ожидаемый и логичный ответ от незнакомой бабки. — На двери написано особняк фортуна. Ты в особняке Фуртуна. Я — Фуртуна. Ты тоже фуртуна? Зарифе вскинула брови, хлопая ресницами и не ожидая такой прямой атаки от существа, которое, судя по размеру, должно было интересоваться мультиками и сладостями, а не генеалогией. — Ага, — зачарованно ответила она, не сводя с мальчика взгляд, — я мать Оруча Фуртуна и Исмаила Фуртуна, тебя который из них интересует? Дениз пожал плечами. Оба имени были ему примерно равно интересны, но он не хотел показывать это слишком явно, поскольку не успел достаточно изучить собеседницу. Внезапно он потянул ее за руку на себя, вынуждая наклониться еще ближе. — Знаешь, а я тоже не должен был здесь быть, — сказал он доверительно, понижая голос до шёпота. — Я должен быть в садике, но меня выгнали, потому что я всем рассказал, что у моей мамы есть пистолеты в сумке. Лицо Зарифе против воли приняло выражение подобное тому, какое бывает после съеденнего за один укус лимона. Мамина сумка, в которой два пистолета, может принадлежать только одной женщине в её жизни — дочери Кочари с умом, что склевали волки и птицы. Та самая, что скинула Исмаила под стадо, а потом умудрилась женить его на себе и сбежать, прихватив с собой внука, о существовании которого Зарифе даже не подозревала. Теплилась по-глупому отчаянная надежда, ну, вдруг, это не та, вдруг у Исо была какая-нибудь тихая, покладистая девушка, которая не доводила её до мигрени одним своим присутствием? Вдруг этот мальчик — плод случайной связи, от женщины, которая не смотрит на Зарифе так, будто хочет проверить, насколько та живуча? Её губы растянулись в улыбку — не ту, которой улыбаются внукам, а ту, которой улыбаются, когда хотят кого-то придушить и только ищут, за что схватиться первым. — Как тебя зовут, сокровище? — Дениз. — Дениз, а где твои родители? — она склонила голову, прищуриваясь. — Ты их знаешь? — Утром я познакомился с папой, — честно выдал он с улыбкой, — но он расстроился, что мы не остались и сказал, остаться здесь, поэтому мама разозлилась и сейчас дает ему втык. Зарифе ахнула и выглянула в окно, но ничего не заметила, зато в этот же момент позади раздались шаги и скрип пола, а ребенок радостно воскликнул: "А вот и папа!". Она развернулась, зацепив взглядом Исо, остановившегося с видом, будто его застали за чем-то постыдным. — Это Дениз Фуртуна, — важно провозгласила Зарифе, смотря на сына и кивая в сторону мальчишки. — Это мой сын, — кивнул Исо, сохраняя непроницаемое лицо, как на игре в покер. Здесь на кону стояло нечто побольше. Его мать растянула губы в подобии перекошенной улыбки. — Я поняла, что не дочь Оруча, — она сжала зубы, — я спрашиваю, откуда он взялся у нас кухне именно сегодня? — Фадиме привезла, — пожал плечами Исо, будто говорил не о ребенке, а о магнитике с заграничным пейзажем. Его мать, услышав нежеланный, но ожидаемый ответ, скривила лицо и губами выдала что-то похожее на "тю", после чего отвернулась от него. Зарифе снова присела, взяла лицо Дениза в ладони, осторожно, как драгоценность, которую боялась разбить, и провела пальцем по его щеке, по светлым кудрям. Огромные светлые глаза смотрели на нее с любопытством, как на дикую зверушку. Вылитый Исмаил, подумала она, эти Кочари даже рядом не стояли. Двадцать лет назад в деревне все соседки говорили, что сын ее, такой красавец да с такими голубыми глазищами, разобьет все женские сердца, а этот красавец взял и женился на дикарке, которая единственное, что привыкла делать по хозяйству, — гонять коз с ружьем. Не было у нее ни совести, ни нормального приданного, не считая блеющего стада. — Глаза голубые, — констатировала она, разглядывая его в упор. — Ну, весь – Фуртуна, гены Кочари даже не пытались, да? Даже не пискнули, сдались сразу. Ты, наверное, в роддоме на свет появился и сказал: «Я к бабушке хочу». Вот она я – твоя бабушка. — Я не говорил, — серьёзно ответил Дениз, откладывая факт наличия бабушки на периферию. — Я плакал. — Конечно, плакал, — подтвердила Зарифе и кивнула, будто это была самая мудрая вещь, которую она слышала в жизни. — Да от радости, что не родился с фамилией Кочари, я бы тоже на твоём месте плакала, — а чмокнула мальчика в макушку, а потом перевела взгляд на Исо. — А теперь ты, — тихо начала она, — у тебя одна минута, чтобы самому все рассказать, а иначе я начну задавать вопросы, на которые ты не захочешь отвечать. В дверном проеме появилась Фадиме. Она закатила глаза и только после этого прошла внутрь кухни. — Да тебе и так никто не захочет отвечать, — саркастично кинула она так, чтоб слышала только сама свекровь, проходя в обход нее и направляясь к сыну. Дениз сразу же потянулся к матери и перебрался к ней на руки, и Фадиме уткнулась носом в его макушку, вдыхая родной запах, на фоне которого не имело значения все, что происходило вокруг. — Сама посмотри, вот они – гены моего сыночки! — провозгласила она, глядя на Дениза с такой гордостью, будто она сама его родила. — Конечно, — Фадиме наклонилась поправить Денизу воротник, не глядя на Зарифе. — А я просто мимо проходила. Зарифе сощурилась, сложила руки на груди. Из ее рта чуть не вырывается ядовитое: "да лучше б ты действительно прошла мимо нашего дома". — Ну и что у него от тебя? — она скептично окинула невестку оценивающим взглядом, но та даже не повела бровью. Исо захотел раствориться, чувствуя, как воздух в кухне становится плотным, как перед грозой. — Воспитание, — спокойно ответила Фадиме, выпрямляясь и смотря на свекровь в упор. — То есть его отсутствие? Исо открыл рот, чтобы остановить мать, но Фадиме решительно повернулась к ней, обратив на нее ледяной взгляд, от которого у Исо в своё время подкашивались колени. Да и сейчас, в принципе тоже. — Зарифе, — протянула Фадиме, — если бы у меня не было воспитания, я бы тебя придушила еще пять лет назад. Исо стоял у двери, скрестив руки на груди, и, ещё не понимая, что происходит, уже напрягся. Фадиме оглядела кухню, прикинула расстановку сил и решила, что терять нечего. — Мухсине, — гаркнула Фадиме в коридор, — забери Дениза, пусть посидит у Ширин, пока я не закончу. Как только их шаги стихли, она начала, заведенная драйвом опасности и охоты, словно почуяла кровь и страх жертвы. — Мой противный муж, знаешь, кто заставил Шерифа взять вину Фатиха? — она встала, сложив руки на груди, и кивнула головой в сторону улыбавшейся во все тридцать два Зарифе. — Она. Исо сглотнул, кадык нервно дернулся. Он был не готов к новой правде. Он смотрел на мать, на её ровную, королевскую осанку и на её дрожащие пальцы, которыми она постоярно собирала черепки. Он понимал, что это абсолютно точно опять окажется правдой и что ненавидит эту женщину, даже когда любит, и никогда не сможет отделить одно от другого. — Что? — визгливый голос свекрови и удивлённый мужа слились в один звук. Фадиме хищно улыбнулась, почувствовав, что попала прямо в яблочке с закрытымт глазами. — Невестка рожает Элени, — она начала рассказ, медленно проходя по кухне и жестикулируя, объясняя последовательность, — Шериф продает Элени людям, которых нашли эти две сестры шайтана, Зарифе и Хиджран. В это же время ее, — она снова кивает головой в сторону Зарифе, — поганый сын убивает моего отца. Но она разве пожертвует своим сыночкой, когда есть глава семьи, который должен был наставлять и защищать? Конечно, нет. Тогда она сохраняет доказательства, что Шериф продал ребенка своей возлюбленной из-за собственной ненависти к отцу ребенка, а этими доказательствами шантажирует Шерифа, мол, не возьмешь на себя вину за моего дитятку, я расскажу Кочари и Эсме, что ты продал их ребёнка. Улыбка Фадиме медленно превратилась в оскал, и она подошла еще ближе к свекрови. В ее глазах была стерильная, лабораторная чистота палача, подписавшего приговор жертве, загнанной в угол. Голос сочился ядом, и Исо видел, как мать сжала перекладину стула так, что побелели костяшки. Это было финальным аккордом. — Ну как, так все было или я что-то упустила? Фадиме победно усмехнулась, а пока Зарифе хлопала большими круглыми глазами, взяла пустую чашку и налила себе чай. — Что ты сделаешь? — спросила Зарифе, и в её голосе прозвучали нотки страха. Еще одна горе-мать еще одного монстра. Неужели это заразно в этом особняке и передается воздушно-капельным путем. — Расскажешь Кочари? — А вот это, — Фадиме направилась к выходу, — пусть тебя не волнует, ты своё уже сделала. Теперь твоя очередь сидеть и смотреть, как другие расхлёбывают. Она вышла из кухни, оставив после себя взорванную бомбу, и оглядела пространство вокруг. В особняке ничего не поменялось: те же змеи, те же стены, только стало тихо, словно дом опустел, хотя так, впрочем, и было. Она прошла в гостиную и плюхнулась на диван, даже не понимая, что она теперь чувствовала и что должна была чувствовать. Привычный мир сделал кульбит. Через несколько минут Исо вошел в гостиную и сел рядом с ней на диван. — Ты чай пьешь, — заметил он шутливо, —девочка Кочари действительно стала невесткой Фуртуна. Фадиме то ли хмыкнула, то ли хихикнула в ответ — он не разобрал. — Весь род Фуртуна сходит с ума на том свете, узнав, что девочка Кочари теперь будет управлять чайной фабрикой, — протянула она манерно, а потом отсалютовала ему стаканом чая, — это не перемирие, я просто оцениваю продукт компании. Исо искренне рассмеялся, чувствуя как от одного присутствия любимой в полуметре от него разливается тепло. Она могла бы отсесть от него или облить стаканом кипятка, но все же отпускала свои ядовитые шутки и улыбка касалась ее лица, несмотря на все, что произошло за последние двенадцать часов. — Это все твоя семья, — простонала она. — Твоя чёртова семья. — Моя чёртова семья, — согласился Исо. — Но ты теперь тоже её часть, так что поздравляю. Фадиме полностью развернула к нему голову и посмотрела на него с ненавистью и любовью одновременно. Было настолько несмешно, что даже смешно. Она позволила себе задержать взгляд на его лице, ища какие-то изменения или намёки на них. Тот же Фуртунчик, каким она его оставила, только старше и уставшее. Наверное, теперь они были квиты: она не доверяла ему из-за его лжи, он, наверное, не простит ей ее молчания. — Если я выживу после всего этого, я разведусь с тобой, — бросила она с серьзным видом, но в шутку, и муж сразу раскусил ее игривый тон. — Не выйдет, — Исо усмехнулся. — Если я выживу, а я намерен, то я никогда не разведусь с тобой. В проходе показалась детская фигура. Дениз маленькими шажками прибежал из коридора и молча прошел через гостиную прямиком к дивану, где сидели родители. Фадиме улыбнулась ему и протянула руку около мужа, чтобы у сына была возможность ухватиться за нее и подойти ближе, но тот вцепился в ногу своего отца и смотрел на него огромными доверчивыми глазами, задрав голову. Исо сглотнул и, подавляя дрожь и страх, протянул руки, и Дениз позволил поднять себя и обмяк, уткнувшись носом в отцовское плечо. — Ты устал? — спросил Исо, и голос у него вышел сам по себе таким мягким, каким он никогда себя не слышал. — Немножко, — ответил Дениз, и это «немножко» прозвучало так, будто он прошёл пешком через весь город. Мальчик, поерзав, наконец удобно устроился на коленях Исо и облокотился на его грудь. Исо несмело, скорее на пробу, прижался щекой к светлой макушке, и Дениз, почуствовав сквозь подступающую дрему теплое прикосновение, чуть подался ближе, а его маленькая ручка вцепилась в отца, словно он снова мог исчезнуть, если его не удержать. Фадиме смотрела на них, не двигаясь, сжимая в пальцах остывший стакан, и внутри неё медленно, как вода сквозь пальцы, просачивалось то, от чего она бежала пять лет.