The Serpent and the Rook

      И всё же окружающие не могли не замечать изменений в её поведении, в умении себя держать. Она не выпала из системы, но начала находиться будто бы над ней. Более уверенная. Более... субъектная. Как будто её собственная гравитация стала ощущаться сильнее.       Секреты не имеют свойства оставаться в тени постоянно, но Леандра начала ощущать, что их потенциальный выход на свет её больше не беспокоит.       Один из них не заставил себя ждать. Путешествие на поиски поселения лунтелят в компании Поппи кажется приятной возможностью отдохнуть и не думать ни о чём кроме важности нахождения лупоглазых смешных зверьков. Подруги двигаются сквозь темноту леса, подсвечивая путь палочками – скрытных лунтелят необходимо разыскивать исключительно под светом луны.       Резкие, грубые голоса раздаются впереди. Обходить патруль поздно, и Леа, недолго колеблясь, шагает вперёд, обращая на себя внимание. Поппи рядом, стискивает палочку со смесью напуганности и решимости. В них летит заклинание, которое Леа отбрасывает при помощи Протего. Бандиты стекаются к ним с палочками наготове, от численного перевеса кровь в жилах бурлит, и разноцветные вспышки одна за другой высвечивают опушку, пока выкрик анимага, очевидно, стоящей в иерархии выше охотников, начавших пальбу, не прекращает её:       – Стойте! Это же она.       На неё обращается несколько взглядов, и Леандра опускает палочку – она терпеливо ожидала этого, хотя сообразительностью браконьеры, похоже, не отличаются.       – Та самая? – уточняет один из них. – Девчонка босса?       Другой чешет в затылке – тот, что первым открыл огонь, – должно быть, прикидывает шансы, влетит ли ему теперь за оплошность.       – Попробуй ляпнуть такое при нём, – ворчит анимаг, оправляя полы плаща, пропылённые от постоянных превращений в волка и обратно.       Леандра идёт прямо сквозь толпу, не в силах отказать себе в этом удовольствии. Коротко кивает анимагу, даже не бросает взгляд на посторонившегося охотника. Вспоминает момент, когда однажды другой патруль любезно предложил ей сопровождение – тогда она приняла этот жест дружелюбия, но сейчас сцена дрожит от напряжения, построенного исключительно на силе, но никак не на доброжелательности. Странное ощущение – она не унижает их словесно или невербально, но это чувствуется. Отсутствие объяснений, оправданий, вопросов. Это действительно животная иерархия, не похожая ни на одну систему, в которой ей приходилось бывать ранее. Леа попала почти на самую вершину быстрым путём – чересчур лёгким по мнению стороннего наблюдателя. Но если бы она оставалась только игрушкой босса, на неё смотрели бы иначе. В голосе и поведении анимага считывается дополнительный слой – Леандра уже показывала себя в деле, банда наслышана о ней не только как о той школьнице, что ночует в палатке главаря, но и как о партизанке, ошивающейся по каждому лесу и пещере, не боящейся сцепиться ни с отрядом браконьеров, ни с оравой пауков. Даже в отрыве от Руквуда за ней тянется шлейф славы. Просто в совокупности это превращается в какое-то необычайное благоговение. Она не просто вездесущий острый шип, она ещё и неприкосновенна. Ей не нужно оправдываться за то, что она бродит ночью по лесам. Или за то, что она сидит у камина в чужом пальто на голое тело – даже если в палатку заходит посторонний.       Теперь наконец и Поппи оказывается включена в эту сложную систему – точнее, так же, как и Натти, она лишь слегка соприкоснулась с ней. И это соприкосновение её напугало. Несмотря на то, что противники уже остались далеко позади, ей сложно сформулировать вопрос, который крутится на языке, потому что аура, исходящая от Леандры сейчас, парализует и её тоже. Она не так прямолинейна, как Натсай, и способна глубже воспринять тонкости чужих эмоций. И знает, каково оказываться на той стороне, где не чёрное и не белое – где есть очевидно дурное, но присутствует и что-то значимое. Для неё – родители, семейные ценности, искажённая, но родная система, из которой Поппи выбралась с трудом и болью. И что-то ей подсказывает, что подруга сейчас находится в похожей ситуации. Но по ней не видно, что она испытывает боль и мучения. И это стопорит её от расспросов и беспокойства – ощущается, что беспокойство здесь, после такой очевидной демонстрации силы, просто неуместно.       Поппи не давит на неё, и это приятно. Против напора Натсай Леандра восставала на всех уровнях: слизеринская горделивая замкнутость и стремление защитить границы, озлобленность на тычок в больное место, подавляющее переживание сцены в тайном убежище пепламб. Реакция – ощетиниться, зарычать, укусить в ответ, отстоять себя ценой боли другого.       Но сейчас всё иначе. Леа не ощущает страха и подавленности загнанного в угол зверя, стыда за связь, включающую допущение насилия над близким, её новая уверенность позволяет ей оставаться в спокойствии, в непоколебимости от сторонних воздействий. А отсутствие давления со стороны Поппи позволяет не ополчать против неё свою защиту, граничащую с нападением.       Это лишь уважение границ. Натти бы сейчас возмущённо задохнулась или наоборот, пристыженно понурилась. Но сейчас тишину первой нарушает именно Леа:       – Можешь спросить.       Поппи заговаривает не сразу, явно стремясь подобрать правильные слова.       – Они узнали тебя и приняли за свою, – начинает с безопасного места – проговаривания того, что видела своими глазами. – Ты теперь в банде?       Леа слегка поводит головой.       – Не совсем. В какой-то степени да, – она не оправдывается и не смягчает последнее слово, даже если подруга ждёт, что она начнёт рассыпаться в объяснениях.       Он её этому научил.       Поппи старается сохранять хладнокровие, и это у неё похвально удаётся. Наверняка в её голове мечется "как ты могла? ты убиваешь животных? ты предала всех? ты знаешь, что это значит для меня!"       Но вслух она произносит:       – Это из-за банды или из-за него?       Леандра молчит некоторое время. Другой на месте Поппи обрубил бы все возможные объяснения на корню, заклеймив признание однозначным переходом на сторону врага. Но для Поппи действительно важна причина.       – Из-за него.       И напряжение в воздухе слегка снижается. В глазах Поппи появляется понимание – на том уровне, на котором оно вообще возможно в данной ситуации. А Леа испытывает нечто странное от этого своего признания, произнесённого с такой наносной лёгкостью. Слышал бы это он!       Нет. Конечно, лучше бы не слышал.       Поппи наблюдает за реакцией слизеринки, по-видимому, определяя её состояние – и стоит ли спрашивать дальше. Не потому что это нужно ей самой. А потому что это может быть нужно Леандре.       Она мало что понимает, но догадывается о главном – подруга несёт в себе очень большой и тяжёлый груз. И несёт его одна.       И она, разумеется, не сумеет облегчить его, снять, помочь, спасти, выручить.       Но, возможно, сможет... разделить?       – Какой он? – она даже в глаза не видела этого мага, о котором ходит столько слухов – мол, его банда терроризирует всех местных жителей, браконьеры тоже под его крылом, большинство преступлений, с которыми местная власть не в состоянии совладать, красными ниточками тянется к нему.       Но Леандра почему-то всё равно признаётся ей, что её моральный компас сбился и указывает теперь не на неопределённое эфемерное добро, а на конкретного человека, который чем-то заслужил её. А Поппи хорошо знает, как избирательна Леа в связях и в том, чтобы дарить кому-то своё внимание и расположение. Она порой сама удивляется, как сумела найти общий язык с этой непокорной слизеринкой – и как неоспоримо верит, что та прикроет её спину.       Перед внутренним взором Леандры проносятся сцены, запахи, ощущения – весь тот водоворот, который подхватил её и не отпускает, а утягивает всё дальше от обычной реальности. И тут она натыкается на палку, протянутую к ней в эту тёмную бурную воду. Мост, объединяющий то, что статически находится вокруг неё каждый день и то, во что она ныряет с головой почти каждую ночь. Эфемерное вдруг способно стать осязаемым, пробиться в окружающую реальность и стать объективно существующим.       И неожиданно сложно оказывается подобрать слова. Не мускусный тёплый запах чужой кожи, не вкус губ, не пронзительность взгляда, не изящную игру между словами и смыслами, не нескончаемую внутреннюю борьбу воли и желания, власти и подчинения.       С удивлением Леандра обнаруживает, что гораздо больше значения придавала не тому, какой он или какая она, а тому, какие они вместе. Рядом друг с другом. Друг для друга.       И какой ответ не будет звучать чересчур заезженно или поверхностно? "Он видит меня. Он хочет меня понять". Хотя это даже не качество, а отношение. И она всё ещё молчит, пользуясь тем, что можно пока просто смотреть на гарцующих под лунным светом лунтелят.       Это просто смешно. Разве девочки-подростки не занимаются этим дни напролёт? Обсуждают парней? А мне нравятся его кудряшки! А мне – что он такой высокий! Он так здорово владеет этим заклинанием! У него такой забавный смех, я каждый раз начинаю смеяться следом! И такая очаровательная родинка на щеке!       Леа думает о том, насколько Руквуд её старше, опытнее, сильнее, темнее. Какими пугающими могут быть его холодные голубые глаза. И как ей нравится балансировать на грани того, чтобы этого не бояться. Не так, как все остальные.       И как на какое-то мгновение той ночью он стал почти полностью её. И какое упоение вызвало это мимолётное чувство собственничества.       Леандра понимает, что не сумеет сформулировать "правильный" ответ на покачивающийся в прохладном воздухе вопрос. И со внезапной ясностью отметает удушающий критерий правильности. Поппи не обидится, если она так ничего и не скажет, но сама Леа упустит единственную возможность облачить свои переживания в слова тогда, когда её готовы выслушать.       – Для меня важно не то, какой он. Потому что, – она бросает взгляд на подругу, – он не добрый и не милый в глубине души с маской жестокого тирана под влиянием тяжёлых обстоятельств. Он действительно... жёсткий, беспощадный, прагматичный.       Она не собирается оправдывать и обелять его – да и к чему это?       – Но он... слушает меня. Прислушивается ко мне. Видит. Хочет понять. Изучить. А я – его. Это не... не безопасно, но от этого наша... связь только ценнее. Знаешь, как...       – Дракон? – подсказывает Поппи, и Леа вспоминает, что разговаривает с самой большой почитательницей зверей, и вспоминает, как они вместе спасали из плена самку чёрного гебридца, а потом приносили яйцо прямо в её логово.       И вдруг понимает, что эта девочка поймёт её тягу к опасности и к неукротимой силе гораздо лучше, чем можно было ожидать от кого-либо.       – Дракон, – повторяет Поппи. – Они огромные и прекрасные, и я обожаю их. Но они всё равно могут легко убить и не поддаются дрессировке. Помнишь, как мы возвращали яйцо драконихе? И она могла испепелить нас на месте, но отпустила из уважения, потому что поняла, что мы вернули малыша. Это то чувство, да?       Леа кивает. В тот раз она едва не поседела – хотя на платиново-золотистых волосах это почти не заметно. В тот раз она подумала – эта Поппи просто чокнутая! Подумала с благоговением.       Так вот какой её саму видят в этом? Как чокнутую, сующую голову в пасть дракона?