The Serpent and the Rook

      Леандра действительно добирается обратно к лагерю до рассвета. Летучий порох, перемещение в одну из заброшенных хибарок на окраине ближайшей деревушки. В другое время она не сокращала бы путь таким образом, но сейчас не хочется тратить время и остатки сил на долгий полёт на метле. Небольшая прогулка по пустой просёлочной дороге среди высоких качающихся трав под бескрайним тёмным небом, усеянным звёздами. Палатки на обширном вытоптанном участке холма, и в центре самая большая, даже внешним обликом выдающая превосходство и роскошь – сдержанную, мрачную. Она проходит по замершему в дрёме лагерю мимо дозорных, которые провожают её взглядами, но не покидают постов. Поднимает полог палатки, чтобы проскользнуть внутрь – туда, где тепло, где приглушённый свет от потрескивающего камина рисует на стенах пляшущими тенями.       Виктор стоит возле камина, спиной к ней, и хотя она передвигается тихо, он, несомненно, заметил её появление. Но он не набрасывается на неё с расспросами, только оглядывается, окидывает взглядом – сверху вниз и обратно, – и снова смотрит на огонь, поправляя рукав рубашки.       – Ты справилась.       – Я же говорила.       – И вернулась.       – Я обещала.       Это не ощущается как допрос. Они словно... запечатлевают исполнение пакта. Леа ожидает расспросов о полученном в Испытании воспоминании, но их не следует. Она замечает пальто на подлокотнике кресла, а затем ощущает слабый сладковатый аромат и видит на камине несколько роз. Они были здесь и раньше? Алые лепестки лежат на волчьей шкуре. Слегка подвяли. Должно быть, были, но в ажиотаже она их не заметила. Сейчас же внимание цепляется к каждой мелочи, словно избегает чего-то более глобального.       – Голодная?       – Нет, – она не ела с середины дня, но еда на столе волнует не больше, чем лежащие там же карты и планы.       – Тогда можешь отдохнуть.       Леа медленно переводит взгляд на кровать под балдахином – тёмно-фиолетовым, как его пальто, как знамёна с вышитой на них золотой буквой R. Роскошную кровать... одну. Единственную.       Об этом она тоже не думала, точнее... запрещала этим мыслям выбираться на поверхность? И ей определённо проще было свыкаться с этой мыслью, пока Руквуд стоял к ней спиной и не видел её лица – пока не отвернулся от камина и не повернулся к ней.       Она стоит на месте. И он тоже. Это отсутствие давления сбивает с толку. До выхода всё ещё ближе, чем до кровати. Что-то подсказывает, что козырей у неё сейчас достаточно, чтобы вежливо распрощаться и уйти, сказавшись на необходимость всё-таки вернуться в замок, пока её не хватились – и что у этого не будет последствий. И что – возможно, впервые? – её следующее решение будет продиктовано не необходимостью, не стремлением что-то доказать или добиться стратегического преимущества. В этой очередной игре проигрыш не будет ничего стоить.       Леандра не уверена, что Руквуд не проявляет инициативы, потому что не хочет её напугать – ведь они оба помнят свои первые две встречи, полные чрезмерной близости, не имевшей обоюдного согласия – или же он просто в очередной раз проверяет её, прощупывает её суть.       На самом деле её заминка длится всего несколько секунд, хоть в голове и успевает промчаться вихрь из мыслей. Да и к чему продолжать лгать себе? Она ведь знает свой ответ.       Леандра наконец совершает движение первой. И это – движение вперёд. Она идёт медленно, ступает осторожно, но держится прямо. Что это, если не триумфальное шествие? Так шагают на эшафот – с вызовом приняв судьбу, не опустив головы, не отводя взгляда. Это вызов человеку, который несколько раз пытался подчинить её насильно, пока не признал её право субъектности. И вызов копошащемуся внутри страху – той части, которая в ужасе настолько, что предпочла бы свернуться клубочком где-нибудь в тёмном углу. Он не успел сделать ей больно тогда, но сделает ли сейчас? Это вообще больно?       Она проходит мимо, провожаемая неотрывным взглядом, и сворачивает направо от камина, чтобы преодолеть ещё пару метров до кровати и остановиться. Странный танец, где по очереди ведут оба. Теперь ведёт он, подходя следом.       Его неспешность, неподвижность, молчаливое наблюдение без давления – это был подарок. Он натянул собственные вожжи, чтобы дать ей пространство для выбора или ухода. И когда выбор сделан, это пространство схлопывается.       Один толчок опрокидывает её навзничь на мягкое одеяло – достаточный, чтобы ощутить неравенство их реальных сил. Он оказывается сверху, лишает её подвижности, и от этой силы и тяжести другого тела её пробирает дрожь – даже не сам этот факт, а то, что она ощущает на себе лишь часть от сдерживаемого целого, ещё большего.       Она снова здесь. Пришла во своей воле. Одна, без поддержки. И никто не знает, что с ней, никто даже не знает, что она покинула замок.       Теперь ей некуда бежать. Но разве она не хотела быть именно здесь?       От чужого дыхания на лице и прикосновений рук, по-хозяйски проходящихся по телу, по коже пробегают мурашки.       Но она не на грязной земле. Не в темноте среди ящиков. И она не собирается бежать. И она хочет быть именно здесь.       И её собственные руки касаются его груди, шеи, ослабляя воротник рубашки.       Она угадывает в его движениях то самое желание, которое напугало её в самый первый раз – желание подчинить и обладать. И что-то в ней хочет подчиниться и раствориться. Но одновременно изнутри поднимается упрямство. Не лишить удовольствия, а показать – может быть и не так. Я тебя не боюсь, но тебе не обязательно забирать всё силой. Это всё ещё танец для двоих.       И большее, что она может сделать из своего положения, – это стиснуть в кулаке воротник рубашки, притянуть его и поцеловать. В сексе-наказании, подчинении, демонстрации превосходства нет места поцелуям. Это же – её личное клеймение.       Вслед за поцелуем мысли оставляют её, уступив место животному желанию, разгоревшемуся внутри на смену страху, расползшемуся от низа живота наверх, электризующему кончики пальцев. Жар кожи к коже, изгибы, прикосновения, сжимания, следы царапин на спине, сбивающееся дыхание.       Он берёт её сильно, исступленно, а она придаёт этой стихии форму, наполнение. Красоту. И именно она оставляет эти царапины.       Это полное, плотное взаимодействие – честное, неприкрытое. Итогом которого суждено стать не победе одного над другим, а созданию чувства единства в противопоставлении остальному миру.       Это то, о чём не узнает никто из друзей Леандры. То, о чём, вероятно, догадаются подчинённые Руквуда. Впрочем, если у первых подобное и в голове не могло уложиться, вторые предполагали это уже давно.              Последствия тяжёлого дня приходят к утру – всё тело отяжелело и гудит. Там и тут ощущаются синяки и ссадины, и Леа с ленцой размышляет, что из этого оказывается следом бурной ночи, а не изматывающего дня. Солнечный свет и сторонние звуки почти не проникают в палатку, и о прошедших часах свидетельствуют только угли в слабо мерцающем камине. Она с усилием отрывает голову от подушки и замечает Виктора, стоящего в полумраке и поправляющего манжету рубашки. Он оборачивается на неё.       – Ещё рано. Можешь поспать, я тебя разбужу.       Это слишком соблазнительное, хоть и покровительственное предложение – уходить мучительно не хочется. Новый день ещё не начался, у него ещё можно украсть несколько часов. Наверняка это первая из многих таких ночей, но это не приуменьшает её ценность, и Леа хочется забрать от неё всё – даже приятное ощущение обладания другим, когда она смотрит на него через комнату, понимая, что это чувство ложное, но никто не помешает насладиться. Так же, как и его взглядом, проходящимся по изгибам её тела на участках, не прикрытых одеялом – вероятно, с аналогичными мыслями. Это ещё одна игра, новая. Леандру интригует ощущение, что кто-то воспринимает её своей, но её свободолюбивой натуре рамки собственничества тесны. Это сладкая иллюзия, но они всё ещё двигаются каждый по своей орбите. Просто... теперь опасно притянуты взаимной гравитацией. Самое забавное, что понять и принять это способен из всех людей её окружения только тот, что стоит рядом в этой темноте. Главное, что теперь при взгляде на неё в его глазах загорается какой-то особый огонёк, и даже по завершении ускользающей ночи это никуда не денется.       Он уходит, и тишина накрывает одеялом. Леа лежит на спине, глядя на балдахин, и заполнившие голову мысли прогоняют остатки сна, расстаться с которым – значит провести весь грядущий день в тумане усталости, частичной невключённости в реальность, ловя на себе недоумевающие и обеспокоенные взгляды сокурсников и преподавателей, гадающих, что же так измотало её, как она справляется с учебной нагрузкой, не перебарщивает ли с вылазками, но даже самые знающие лишь предположат, что сражение с пауками или бандитами в лесу или же Испытание Хранителей в этот раз далось нелегко. Никто не окажется достаточно близко к ней, чтобы под рубашкой и мантией ощутить на её коже чужой запах, в котором она купается сейчас.       Она поднимается, одеяло соскальзывает с гладкой обнажённой кожи, прохладный воздух окутывает её, пока Леандра идёт к камину, чтобы пошевелить тлеющие угли, ещё дающие слабое тепло и свет. Берёт так и лежащее на кресле пальто и накидывает на плечи, опускаясь на волчью шкуру, усыпанную подвядшими дурманно благоухающими лепестками. Пальто оказывается тяжелее, чем кажется, и это ощущается приятно. И от него исходит лёгкий аромат табака.