The Serpent and the Rook

      Дни проходят как в тумане, урок за уроком. Она почти ни с кем не общается, мир ощущается каким-то смазанным, пока в один из дней Леа не решается отправиться в бандитский лагерь. Она не знает нынешней дислокации, а потом бредёт по лесу, пока не натыкается на патруль пепламб где-то неподалёку от восточной крепости. Члены банды признают её, и палач приветственно кивает:       – Ищешь Руквуда? Он сейчас в крепости. Отслеживаем следы кочующей стаи арахнидов, так что броди осторожнее. Хочешь с нами? Как раз возвращаемся с донесением.       Она кивает. Всё это время Леа бродила по лесу, разрываясь между желанием увидеть Виктора и всё ещё держащейся неприязнью от его поведения и поступков несколько дней назад. Даже не слов, она не боялась – по крайней мере, не больше, чем раньше. Но неприятным осадком осталось ощущение, которое она испытывала от осознания... не вмешайся она, он позволил бы Харлоу довести начатое до конца.       Руины стен испещрены трещинами, сквозь которые пробился зелёный плющ. Форпост заброшен и не ремонтируется, однако это всё ещё сильная стратегическая точка. Леандра видит постовых на стенах, костёр посреди двора, жарящуюся на нём дичь. Они поднимаются в крепость, местами полуразрушенную, сквозь отверстия внутрь попадает тусклый солнечный свет.       Крепостная стена даёт обзор на всю долину Хогвартса. Школу, возвышающуюся особняком, видно практически с любой точки. Леа заходит в комнату, освещённую свечами, вместе с провожатыми.       – Босс. Твари передислоцировались севернее, в густую чащу. Их бы разогнать оттуда, чтобы не мешались, заодно можно разжиться ядовитыми железами. Ещё мы встретили слизеринку по пути, – палач пропускает её вперёд и, получив ответный кивок, покидает комнату.       Руквуд сидит за столом, рассматривая какие-то карты и схемы в свете факелов. Какие бы эмоции он ни испытал при её появлении, все они остались скрыты.       – Что нового?       Леа подходит к столу, сапоги из мягкой чёрной кожи приглушают шаги.       – Ничего. А у тебя?       – Пауки, – протягивает Руквуд, делая отметку на карте и удовлетворённо отодвигая её от себя. – Много-много пауков. Любишь пауков? А то можешь набрать с десяток в свой виварий.       Леа морщится.       – Слишком много лапок. И глаз.       Она присаживается на край стола. Виктор наконец смотрит на неё – снизу вверх, спокойно, оценивающе.       – Твоя подруга оправилась?       Леа втягивает носом воздух. Он чётко понимает, насколько это провокационный вопрос, и намеренно выводит её на эмоции. Она не настолько же хороша в управлении ими. Ей ещё учиться и учиться.       – Да. Неужели ты готов был дать ей пострадать, чтобы проучить меня? – этот вопрос вырывается сам собой, беспомощный, голые эмоции.       – Да, – он отвечает лаконично, лишая её возможности как-либо иначе интерпретировать ответ. – Мне безразлично, что с ней будет. Но это хороший урок для тебя, – и тут же добавляет, не позволяя перебить, – Не о послушании. О том, чтобы правильно выбирать людей, которые будут рядом с тобой. Которые зависят от тебя. От которых зависишь ты. Разве принадлежность к Слизерину не даёт тебе прагматичности при выборе друзей? Они не должны тянуть тебя на дно.       Леа качает головой.       – Не всё сводится к прагматике. Ты не хочешь, чтобы я требовала от тебя человечности? Но и ты не можешь требовать от меня обратного! – она чувствует себя более безоружной, чем когда-либо, но одновременно – более свободной.       Это добавляет ей дерзости.       – К тому же твой приятель тоже не из тех, кто тянет наверх. Он грубая свинья.       К её удивлению, Виктор смеётся.       – Да, иногда Теофил впечатляюще бестолков. Но и от него есть польза, главное – правильное применение. Теперь он не любит тебя ещё сильнее, разукрасила ты ему мордашку. Да и репутацию подмочила.       Леа хмыкнула.       – Это было приятно.       Руквуд поднимается, обходит стол и останавливается перед ней. Опускает руки ей на талию. Она чувствует тепло сквозь кожу костюма, смотрит в его лицо – расслабленные черты, нет жёсткости во взгляде – и замирает, но не в страхе, а в нежелании спасовать и в стремлении... запечатлеть момент? Момент, в котором он обозначает границы и их преодоление сразу после взаимных обвинений, отзвуки которых растаяли в воздухе. Какая-то её часть стремится податься ему навстречу, чтобы ощутить тепло всем телом. Но она остаётся на месте. Это то её обозначение границ, на которое она сейчас способна, хотя сердце стучит оглушительно в этой тишине.       Он отпускает её и отступает. Это маленькая победа её воли? Или его решение, что пока хватит? Он уже и так "пометил" её. А она не воспротивилась. Не это бы хотела узнать Натти, оставшаяся в школе и не подозревающая, что подруга сбежала в лес уже через несколько дней после недавней передряги.