to the end and beyond

Телефон завибрировал в половине первого ночи, коротко и зло, будто человек по ту сторону экрана тоже не спал и уже начинал раздражаться. Дазай лежал на диване, не раздеваясь, с закинутой на подлокотник рукой и открытой книгой на груди. Он читал одну и ту же страницу минут двадцать, не продвинувшись дальше второго абзаца. Буквы расплывались, складывались в бессмысленные линии, и взгляд соскальзывал с них всякий раз, когда память подсовывала другое лицо. Осаму не сразу взял телефон. Экран осветил полумрак комнаты. Свет выхватил из темноты неубранную чашку на столе, ворот пальто, брошенного на спинку кресла, и тонкий след пыли на полке у окна. Чуя: Ты где? Дазай прочёл сообщение и усмехнулся краешком губ. Без всяких приветствий, сразу в лоб. Он положил телефон рядом, экраном вниз. Через минуту тот снова завибрировал. Чуя: Серьёзно? Осаму прикрыл глаза. Если бы Накахара сейчас стоял здесь, он бы наверняка говорил тем же тоном — раздражённым, быстрым, с едва заметной хрипотцой в голосе, которая появлялась, когда он злился сильнее обычного. Телефон снова дрогнул в ладони. Чуя: Ты опять исчез? На этот раз Дазай задержал взгляд на сообщении дольше. Палец скользнул к строке ввода. Он мог написать что угодно, одно слово, одну ложь, самую простую из возможных. Занят. Сплю. Потом. Шатен заблокировал экран. — Молодец, — тихо сказал самому себе. В комнате пахло бумагой, холодным чаем и дождём, пробравшимся с улицы через неплотно закрытое окно. Киото после полуночи становился тише, но не засыпал окончательно. Где-то далеко прошёл поезд, за стеной кашлянул сосед, по мокрой дороге проехала машина. Осаму перевернулся на бок и уставился в спинку дивана. Не отвечать было правильным решением. Если не подпускать Чую ближе, тот и не вспомнит. Если не вспомнит — останется жить. Логика была безупречной. Проблема заключалась только в том, что самому Дазаю хотелось разбить эту логику о ближайшую стену. Телефон снова завибрировал. Он схватил его почти мгновенно, будто ждал. Чуя: Ладно. Понял. Следом пришло ещё одно. Чуя: Пошёл ты. Шатен коротко рассмеялся и уронил голову на подушку. — Вот это уже больше похоже на тебя. Ответ он всё равно не написал.

***

Утро выдалось пасмурным и липким. Небо затянуло низкими облаками, и свет, падавший в окна, был серым, как вода после стирки. Дазай сидел за кухонным столом в футболке и с пустой чашкой перед собой, будто собирался пить кофе, но забыл зачем сел. Телефон лежал рядом и молчал. Это раздражало сильнее, чем ночные сообщения. Он потянулся к нему сам, экран ожил. Новых уведомлений не было. Осаму смотрел на пустой чат так, словно тот мог что-то изменить, если смотреть достаточно долго. Потом телефон всё-таки дрогнул. Чуя: Ты жив вообще? Шатен фыркнул. — К несчастью. Он открыл диалог, напечатал: Да. Стер. Потом написал: Что хотел? Снова стер, выключил телефон и откинулся на спинку стула. На подоконнике стояла баночка с таблетками. Дазай машинально встряхнул её, прислушался к сухому звуку внутри, вытряхнул две на ладонь и проглотил, запив остывшей водой. За окном женщина в бежевом плаще выгуливала маленькую собаку, та упиралась всеми четырьмя лапами и явно не хотела идти дальше. Осаму позавидовал собаке.

***

День тянулся долго. Он пытался читать — не вышло, пытался спать — ещё хуже. Включил музыку, выключил через минуту. Прошёлся по дому, будто впервые видел собственные комнаты: книги на полках, старый деревянный шкаф, стопка писем в ящике стола, треснувшая рамка у зеркала. Всё это было слишком знакомым и неизменным. К четырём часам пришло новое сообщение. Чуя: Если ты решил пропасть — так и скажи. Через минуту: Чуя: Ненавижу людей с ебанутыми привычками. И ещё: Чуя: Особенно красивых. Дазай прикрыл лицо ладонью и тихо застонал. — Это нечестно. Он поймал себя на улыбке и тут же скривился. К шести вечера дом начал давить стенами. Воздух казался стоячим, как в давно закрытой комнате. Дазай надел пальто, взял ключи и вышел, даже не придумав причины.

***

Вечерний Киото пах мокрым камнем, соевым соусом и табачным дымом. Узкие улицы переливались отражениями фонарей. На перекрёстках толпились студенты, у лавок с едой стояли очереди, велосипедисты звонили друг другу в спины. Шатен шёл без цели, по крайней мере, пытался в это верить. Он свернул раз, другой, прошёл вдоль канала, где вода чернела между огней, миновал книжный магазин, закрывавшийся на ночь, и только потом заметил знакомую вывеску впереди. Бар. Осаму остановился под навесом, слушая, как с крыши капает вода. — Иди домой, — сказал он себе. Постоял ещё секунд десять и толкнул дверь. Внутри было тепло и шумно. Запах алкоголя, жареного мяса и цитрусов ударил в лицо. Кто-то смеялся у дальнего столика, из колонок негромко тянулся старый рок. Чуя стоял за стойкой и вытирал стакан полотенцем. На звук колокольчика он поднял голову не сразу, начала поставил стекло на полку, только потом посмотрел на вошедшего. Увидев Дазая, он на долю секунды замер. Затем усмехнулся, коротко и зло. — Ты что, блять, меня игноришь? Несколько человек у стойки обернулись. Накахаре было плевать. Дазай закрыл за собой дверь и смахнул с плеча капли дождя. — Добрый вечер. — Да иди ты нахуй со своим добрым вечером. Чуя швырнул полотенце под стойку и вышел к нему быстрым шагом. На нём была чёрная рубашка с закатанными рукавами, волосы слегка растрепались, будто он весь день проводил рукой по затылку. — Два дня, Осаму. Два, мать твою, дня. Я тебе писал? — Писал. — А ты молчал? — Молчал. — И тебя ничего не смущает? Шатен пожал плечами. — Пока нет. Рыжий бармен уставился на него так, будто всерьёз размышлял, ударить сейчас или подождать минуту. — Ты невозможный. — Мне говорили. — Я волновался, идиот. Слова вылетели прежде, чем Чуя успел их остановить. Он сам поморщился, будто от досадной ошибки, и тут же добавил чуть грубее: — То есть… думал, тебя где-нибудь зарезали за длинный язык. Осаму посмотрел на него внимательнее. Гнев всё ещё держался в каждом движении Накахары: в напряжённых плечах, в сжатой челюсти, в том, как он стоял слишком близко и не собирался отходить, но под этим было другое. И это другое Дазай почувствовал слишком ясно. — Прости, — сказал он. Чуя моргнул. — Что? — Ты хотел, чтобы я извинился? Я извинился. — Не беси меня ещё больше. Он резко схватил шатена за пальто и дёрнул на себя. — Почему ты пропал? Шум бара будто отодвинулся дальше. Дазай видел только его лицо — злое, упрямое, красивое до несправедливости. — Потому что так надо. — Кому? — Тебе. Накахара замер, потом медленно разжал пальцы. — О, нет. Даже не начинай эту загадочную херню. Он шагнул назад, ткнул пальцем в сторону двери. — Или говоришь нормально, или проваливай. Осаму опёрся локтем о стойку, будто пришёл сюда выпить, а не рушить себе жизнь. — Я не очень полезная компания. — Это я сам решу. — Чуя. — Не называй меня так, если собираешься снова исчезнуть. Фраза прозвучала тише предыдущих, и потому ударила сильнее. Накахара отвернулся, взял со стойки стакан, снова поставил его обратно. Пальцы дрогнули от злости. Шатен смотрел на его руки и думал, что однажды уже видел эти пальцы в крови, на холодном камне, много столетий назад. Мысль пришла так резко, что у него потемнело в глазах. — Эй. Чуя снова стоял перед ним. — Ты вообще здесь? — К сожалению. — Придурок. Но голос смягчился. Он вздохнул и мотнул головой в сторону свободного конца стойки. — Сядь. — Это приказ? — Это шанс для тебя пережить сегодняшний вечер без перелома носа. Дазай сел. Чуя налил ему виски, поставил стакан с тихим стуком. — За счёт заведения, — буркнул он. — Как щедро. — Заткнись. Шатен сделал глоток. Алкоголь обжёг язык и горло. Накахара стоял напротив, опираясь ладонями о стойку. — Ну? — Что ну? — Говори, почему пропал. Дазай покрутил стакан в пальцах, лёд тихо звякнул. — Испугался. Чуя нахмурился. — Меня? — Себя. Это была правда, настолько близкая к настоящей, насколько он мог позволить. Рыжий бармен долго молчал, затем хмыкнул. — Ты псих. — Уже теплее. — И бесишь. — Это ты тоже говорил. — Значит, заслужил. За стойкой кто-то позвал Чую. Тот обернулся, коротко ответил, не сводя глаз с Осаму. — Подожди здесь, — бросил он. — Если исчезну? Накахара прищурился. — Тогда найду и добью. Он ушёл к другому концу бара, а Дазай смотрел ему вслед с тем чувством, которое старательно не называл. Через несколько минут Чуя вернулся и поставил перед ним ещё один стакан — уже без спроса. — Сегодня закрываюсь поздно, — сказал он, — так что либо сиди спокойно, либо мешайся где-нибудь красиво. — Это приглашение? — Это временное перемирие. Шатен улыбнулся по-настоящему, без привычной игры. Накахара заметил и замолчал на секунду, затем тихо выругался себе под нос и отвернулся, потому что улыбка ему явно понравилась больше, чем хотелось.